Учимся растить любовью. Психотерапия через веру

2 июля 2026 г.

Главная » Передачи » «Учимся растить любовью» (Санкт-Петербург)

Зачем верующему психолог, если Христос - главный лекарь наших душ? Почему психология и православие не всегда сходятся, и нужно ли их сводить к одному знаменателю? Как православный психолог находит подход к иноверцам и атеистам? Что такое христианская антропология? Все ли психологические методы годятся православному человеку? Ответы на вопросы будем искать с православным психологом Мариной Брагиной.

– У нас в гостях психолог Марина Брагина. Сегодня у нас сложная тема: «Психотерапия через веру». С одной стороны, она очень широкая, с другой – здесь очень много вопросов, которые хотелось бы задать, и много направлений для размышлений, которые тоже хотелось бы охватить. Но, наверное, начнем с того, зачем вообще психотерапия нужна верующему человеку? Этот вопрос постоянно задается нашими телезрителями и часто звучит от верующей аудитории. Зачем нам психотерапия, когда у нас есть великий Врачеватель души – Господь и есть священник, которому мы можем рассказать о своих страстях, проблемах и который подскажет что-то и поможет советом?

– Я бы сказала, что психотерапия нужна тогда, когда возникает внутренняя актуальность: человек чувствует, что не справляется. Он ходит с одним и тем же на исповедь или замечает, что его поведение приводит к определенному сценарию, к повторяющемуся паттерну. Эта актуальность рождает внутреннюю ответственность: «Я должен что-то с этим сделать». И тогда можно молиться, можно поговорить со священником, можно пообщаться с мудрыми людьми – и можно обратиться к психологу.

Ценность психолога, как и ценность священника, в том, что он не дает готовых советов, а помогает подсветить те грани ситуации, которые человеку самому не видны. Это позволяет ему, взяв на себя ответственность за изменения, осознанно начать получать новый опыт. А терапевт поддерживает человека на этом пути, ведь все новое дается с трудом. Мы автоматически едем по проторенным рельсам. Если спросить: «Почему ты так сделал?» – первая реакция: «Не знаю, привык». Или: «Так нормально, все так делают». И именно из-за этого паттерны поведения не меняются и начинают влиять на трудности в отношениях.

– Если качество жизни у человека не такое, какого он желает для себя, является ли это поводом обратиться к психотерапевту? Например, человек испытывает тревогу или ему трудно справляться с определенными психологическими трудностями. Является ли это тем, что нужно нести к психотерапевту?

– Желательно – если хочется разобраться. Здесь важно понимать: не всякая тревога требует избавления от нее. Иногда терапевт может показать, что эта тревога полезна: она помогает сформировать внутреннюю безопасность, укрепить идентичность, фокусироваться на молитве, а не на контроле. Ведь только через признание собственного бессилия человек укрепляется в навыке молитвы. У тревоги бывают разные грани.

Или, например, если что-то не устраивает в семейной или личной жизни, важно понять именно то, что конкретно вызывает недовольство. И здесь терапевт может помочь выделить из океана глобальных фраз какое-то одно зерно, с которым уже можно работать, чтобы потом посадить его в благодатную почву и вырастить достойный плод.

– А что делать, если человек все-таки имеет предубеждение против психологии? Насколько я знаю, в нашей стране, возможно, из-за отсутствия системы лицензирования, действительно очень много самозваных психологов и огромное количество околопсихологической литературы в магазинах, тогда как классиков психологии там не найти. И у верующего человека (да и не только у него) может сформироваться неприятие всей психологии в целом. Хотя на самом деле проблема лишь в том, что у нас не отделяют настоящую психологию от всего того, что называется ею, но таковой не является. Есть ведь психологи с образованием, с опытом работы, работающие в рамках серьезных школ. Есть православные психологи, которые строят свою работу на определенной системе ценностей. Есть из кого выбрать. Но как найти такого специалиста и не бояться всех психологов скопом?

– Начну с того, что страх – плохой союзник. Даже в терапии клиенту приходится проходить через страх, чтобы получить новый опыт. Страх блокирует внутренние изменения: «Как-нибудь доживу, проживу…» Но не будет лучше, качественнее. Это защитная форма психики. А терапевт помогает понять причины страха и пройти через него ради обогащения личности и устойчивости.

Православие – религия взрослого человека. Чем старше мы становимся, тем меньше должно быть страхов и больше доверия – миру, Богу, обстоятельствам. Но на практике происходит иначе: получив травмирующий опыт, человек, боясь повторения, всячески ограничивает себя и становится приспособленцем к жизни.

В первую очередь важно понять причины страха: он связан со всей психологией или с конкретной травмой? Вторая история – про власть и ответственность. Часто люди приходят к батюшкам и психологам как к гадалкам: «Скажите, что мне делать? Скажите, как будет? Мне нужно выйти замуж!» Неосознанно они передают свою власть и ответственность другому. И потом, выполнив чужую волю, разгребают последствия сами и возмущаются: «Вы плохо посоветовали!» А ведь следовало признать: «Это мой выбор, я сама передала другому свою власть».

Задача – осознавать, что власть и ответственность за мою жизнь принадлежат мне. И я обязана включать внутренний фильтр: насколько то, что говорит психолог, согласуется с волей Божией, действительно ли это нужно и важно для меня, согласуется ли с моим внутренним голосом. Определенные внутренние сигналы все равно у меня есть. Когда я отдаю свою власть другому, я заглушаю эти сигналы – и тогда возникают ретравматизации, израненные судьбы, разочарования.

Психотерапия – это инструмент. Есть сам инструмент и есть личность терапевта. Наша задача – внутренне понять, насколько нам близка эта личность, с которой мы общаемся: можем ли мы доверять, говорить откровенно, обсуждать волнующее, получать новые взгляды. Ведь цель не просто изменить поведение, а увидеть мир по-другому, чтобы появился интерес изменить свое поведение. И от личности терапевта действительно зависит многое: если у него в ценностях свобода от брака, он будет это транслировать; если у него потребность расти и развиваться, он поможет и клиенту стремиться к этому.

– Мне кажется, когда мы говорим о психотерапии через веру, тут, в общем, вопросов нет. Есть учебники по православной психотерапии, целые институты христианской психологии, масса прекрасных специалистов с академическим образованием, открыто называющих себя православными психологами. Но все же в работе, наверное, приходится как-то совмещать веру и психотерапевтический подход. Как Вы решаете эту задачу? И насколько вера влияет на Вашу работу с человеком?

– Я могу поделиться только своим опытом. Ко мне приходят разные клиенты: как к гештальт-терапевту, как к семейному системному терапевту и как к психологу с православным мировоззрением. И для меня это разные пласты диалога.

Если человек воцерковлен, я могу говорить с ним о Промыслах Божиих: почему сейчас именно так в его жизни, что важно проработать. Ведь в православии важнее не столько изменения, сколько покаяние. А чтобы покаяться, нужно мужество увидеть собственное недостоинство. Поэтому моя задача – поддержать это мужество, чтобы человек смог увидеть свое недостоинство, покаяться и вступить в диалог с Богом.

А если человек не воцерковлен и не понимает ценности покаяния, я говорю о гармонии с ближним: какие его проявления мешают ему и как они воспринимаются со стороны. Моя задача как терапевта – помочь человеку узнавать себя, не говорить: «я такой», а проживать себя в гневе, радости, боли, конфликте. Например, человек говорит: «Я не могу конфликтовать, сразу впадаю в детскую позицию». И с терапевтом он может доращивать себя до психологического возраста, соответствующего физическому, чтобы получить новый опыт конфликта.

– А что Вы делаете, если к Вам приходит человек с совершенно противоположными ценностями и прямо их обнажает во время работы с Вами? Вы пытаетесь продемонстрировать ему свои ценности или отключаете в себе православного человека, оставляя только способность к любви и христианским навыкам общения? Как тогда строится работа?

– Если человек хочет поговорить со мной о своих ценностях – будь то мусульманин, иудей или атеист, – я включаю любопытство и интерес. Мне действительно интересно, как у него это устроено. Я слушаю его и задаю вопросы, чтобы расширить его зону осознавания: почему он именно так думает. Иногда оказывается, что это автоматический шаблон, и человек даже не умеет объяснить свои убеждения. А иногда я вижу красоту – например, связь с родом: «Папа так думал, и это мой единственный мостик к дорогому и близкому». И тогда я проникаюсь уважением к его выбору.

– То есть вероисповедание не мешает Вам работать с людьми самых разных взглядов и ценностей?

– Мне это не мешает, потому что благодаря моим учителям я все время сверяюсь внутренне со своей честностью и искренностью: насколько прямо мы что-то обсуждаем, дискутируем, насколько я отхожу от истины. Это настолько важная часть моей жизни, что она не позволяет мне забыть, ради чего я пришла в храм и стала православной. И когда другой человек рассказывает о своих убеждениях, у меня возникают интерес и любопытство.

– У православной психотерапии есть полноценное настоящее и будущее? Мне кажется, что в научном мире ей все еще трудно пробиться, хотя у нас есть замечательные профессора, возглавляющие сферу православной психологии в ведущих вузах. Но им все еще приходится преодолевать предубеждения. Это все еще проблема? Или к православным психологам в научном сообществе уже начинают относиться иначе и уже можно искать какие-то площадки для диалога и общие методы работы?

– Я бы сказала, что здесь невозможно обобщать психологию, как невозможен экуменизм. Кто-то хочет объединить все конфессии, как та же бахайская религия, но это невозможно. Точно так же нельзя объединить православное мировоззрение и общую психологическую почву. Но мы можем понимать, как работают определенные инструменты, и выбирать те, которые согласуются с православной антропологией – нашим внутренним скелетом, включающим знания о человеке, о Христе, понимание механизмов души. И тогда мы понимаем, какие методики можем предлагать, а какие – нет, потому что они нарушают свободу воли.

Для меня главный маркер – возможность спора. Пока есть спор, есть шанс на объяснение, на осознанный выбор. Как только спор прекращается, начинается автоматическое принятие – и тогда можно набедокурить очень сильно. Поэтому я рада, что есть дискуссии, конфликты, споры. Потому что благодаря им рождаются новые возможности объяснить: «Почему я выбираю этот путь?» Я считаю, что за православной психологией – будущее. Ведь в современном мире люди очень мало разговаривают, а узнать себя можно только через диалог с другим. И если автономность растет, человеку важно искусственно создавать такие возможности. И тогда появляются терапевты, психологи, телесно-ориентированные специалисты, чтобы помочь человеку увидеть себя. Вновь встает вопрос власти и ответственности личности: каждый выбирает, с кем хочет общаться, дискутировать, через кого он хочет увидеть себя.

– А можно ли сказать, что вера сама по себе может стать психотерапией? Может ли человек, который духовно совершенствуется, ходит на исповедь, честно рефлексирует над своими страстями и работает над собой вместе с духовником, считать это терапевтическим способом решения внутренних проблем?

– Если у человека есть искреннее покаяние, диалог с Богом, внутренний отклик – ему никакая терапия не нужна. Самый лучший терапевт – Господь Бог. Но если человек только на пути к Богу, если хождение в церковь пока формально, если диалога с Богом еще нет, тогда важно узнавать себя. Ему нужны люди, с которыми он может дискутировать.