Церковь и общество. Кандидат философских наук Сергей Кругликов. Часть 1

26 апреля 2026 г.

Главная » Передачи » «Церковь и общество» (Москва)

Хранитель музея храма иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке, создатель и автор канала «Таким образом», кандидат философских наук Сергей Тимофеевич Кругликов в беседе с писателем Константином Ковалевым-Случевским рассказывает о новых деяниях на канале и продолжает рассуждать о том, что название канала связано с тем, что человек был создан по образу и подобию Божию.

Сегодня у нас в гостях Сергей Тимофеевич Кругликов – кандидат философских наук, автор канала «Таким образом», хранитель музея при храме иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке.

– Вы – отчасти философ, отчасти духовный мыслитель. За Вами стоит много интересных проектов. Один из них – канал «Таким образом». Что это такое? И почему такое странное название?

– Странность названия несколько преувеличена. Правда, мне хотелось сыграть на двусмысленности. Вводная конструкция «таким образом» настолько бытовая, что мне товарищ даже говорил: такое название канала нельзя будет найти в поисковике. Это обычная фраза, которую мы употребляем в речи каждый день. В итоге все получилось несколько иначе.

Изначально канал был посвящен искусству. Я его создал во время пандемии, когда, как ни странно, было создано много хороших вещей (просто потому, что люди не могли выйти из дома). Поскольку до этого я достаточно долго проработал гидом-переводчиком, мне хотелось рассказывать именно о визуальном искусстве. Отсюда и такое название. Правда, потом оказалось, что хочется говорить о большем. Если посмотреть даже первые видео на канале, в них одними образами дело уже не ограничивается. Мне хотелось показывать связь с поэзией, философией; давать комплексную картину явлений.

– Правильно ли я понимаю, что это канал не о жизни и бытии?

– Совершенно верно. Хотя в достаточной степени – о бытии.

– А нет ли здесь самоограничения? Вы рассказываете о какой-то части бытия человека – но не обо всей жизни.

– Как раз наоборот. Начинаем мы с локализированных вещей. Например, одна картина. Самый первый выпуск был про «Стулья» Ван Гога. Он написал два пустых стула: один стул – Винсента, другой стул – Гогена. Много ли можно рассказать о пустых стульях? Оказалось, что каждый образ отсылает к чему-то большему. От такой отсылки проще отталкиваться, чтобы посмотреть на все остальное.

– Журнал «Новь» в 1900-х годах напечатал картинку с изображением пустого стула. И было написано: «Стул, на котором после чтения Апостола и Псалтири отдыхал генералиссимус Суворов». И этот стул сразу превращался во что-то невероятное.

– Здесь работает иконографическая программа. Если вспомнить изображения в ранних христианских храмах (эта иконографическая модель была транслирована и далее), там достаточно часто изображался пустой престол – этимасия, «престол уготованный».

Когда изображается пустое кресло, мы неизбежно понимаем, что это чей-то след. Дальнейшее уже зависит и от художника, и от нашей трактовки. Это след какого-то человека, который здесь был. И что важно: человека нет, но он присутствует. Он присутствует через то, что его нет. Это уже достаточно интересно. В этом начинает читаться присутствие чего-то сверхъестественного. Тем самым мы доходим до некоего предчувствия того, каким образом Бог может являться даже через Свое отсутствие.

– Это очень интересно. В христианстве, мне кажется, очень важно понятие престола. Великокняжеская власть – это престол; духовная власть – это престол. Евхаристия совершается на престоле... Вы занимаетесь осмыслением образов.

– Всякий стол – это явление, это феномен. Это образ какого-то иного стола, о чем в философии идет речь еще со времен Платона. В процессе обучения на философском факультете решительно все примеры были о столах и стульях. Отсюда появилось определение, что философия есть наука о столах и стульях.

– Я не знал об этом, потому что не учился на философском факультете.

– Это стало уже хрестоматийными примерами.

– Что Вы оканчивали? Что Вас интересовало до того, как Вы взялись за такой проект?

– Я пять лет проучился на специалитете Санкт-Петербургского государственного университета, (Института философии). Затем – три года в аспирантуре; и, гораздо позже, чем мог бы, защитил кандидатскую диссертацию.

– У меня записано название Вашей кандидатской диссертации, но боюсь, что неправильно его прочту.

– «Темпоральная форма субъективности». Когда я его придумал, очень радовался, потому что звучало это достаточно философично. Хотя, в сущности, речь идет о ближайших вещах. А именно о времени и о том, как оно связано с субъектом. Прослеживаются различные способы этой связи. Например, когда мы под субъектом понимаем Бога, очевидно, что само время понимается совсем иначе, чем когда мы считаем, что субъект – это мы сами. Собственно, об этом диссертация.

Никуда, кроме философского факультета, я больше и не хотел идти. В 10-м классе молодой преподаватель по обществознанию решил давать нам отрывки из оригинальных текстов философов. Не хрестоматию; не то, что разжевано в учебнике (возможно, у меня с тех пор какое-то пренебрежение к учебникам). Не знаю, чем он руководствовался. Он дал нам небольшой фрагмент текста немецкого философа Хайдеггера – наверное, самого значительного европейского философа XX века. Текст абсолютно зубодробительный. Когда ты не готов это читать, ничего не понимаешь.

Перевод Бибихина дополнительно усложнил задачу. Бибихин решил сохранить те же морфемы (просто калькированные), что и у Хайдеггера. Хайдеггер очень много работал с языком. Он использовал такие конструкции, как Sprache spricht («язык говорит»). Но поскольку корень в этих словах один и тот же, наш переводчик решил это перевести как «язык язычит». И весь текст состоит из таких конструкций и неологизмов. Ты – еще школьник – и тебе ничего не понятно. Меня взяла злость. Я отчетливо помню, как сидел и всматривался в этот текст, пытаясь его понять. Когда спустя 20 минут я его понял, то в жизни не испытывал сильнейшей радости.

Я целенаправленно шел на философский факультет. С помощью философии удалось аккумулировать множество интересов, связанных с литературой, с искусством. И только в поле философии это и возможно.

– То есть Вы не пошли по пути академического философа?

– А кто такой академический философ?

– Например, Николай Ануфриевич Лосский, один из последних академических философов, живший в XX веке и скончавшийся в эмиграции.

– Для этого нужно быть Лосским. В современном понимании академический философ – это прежде всего тот, кто преподает философию. По такому пути я действительно не пошел.

– Вы пошли по творческому пути. Вы как-то соединили искусство и философию. Я прочитал о Вашем канале: «Каждое видео – авторский микс философии, истории, культурологии, эстетики, а иногда даже магии и алхимии, насколько они могут быть ухвачены в дискурсе. Красота – в сложности и многообразии. И даже самое известное на самом деле совсем не то, чем кажется». Сложный текст.

– Я его давно написал. Мне всегда тяжело давались такие рекламные тексты. Я их ужасно не люблю. Это описание канала.

– Вы уверены, что таким текстом можно завлечь людей? Потому что он довольно сложный.

– Это так. Но благо, что эти тексты обычно никто и не читает. Обычно просто смотрят видео. Кстати, Вы затронули очень важную тему. Мне никогда не нравился разговор о целевой аудитории: для кого это нужно; кто будет это смотреть. Зачастую за этим кроется поклеп: считается, что народ глупый. Я говорил со многими современными продюсерами, которые именно этим объясняют, почему они производят именно такие фильмы, такие передачи. Это совершенно не так. Я удивляюсь и радуюсь тому, что я никогда не пытался переводить те вещи, которые меня восхищали, радовали, интересовали, на разжеванный язык, в котором пропадает красота. Наоборот, я говорил именно так, чтобы быть максимально честным перед собой и не понижать уровня разговора, дискурса. И, как мы видим, это вызывает отклик в людях. Мне кажется, люди скучают по тому, чтобы с ними говорили всерьез.

– В центре Вашего внимания не только русская, но и европейская культура и философия. Очень много людей являются вашими героями. Но эти герои обычно довольно далеки от современного восприятия. В центре внимания у Вас стоит Пушкин. Почему Вы выбрали его некоей центробежной силой? Вокруг него у Вас построены многие вещи.

– Да, это очень точно. У меня ощущение, что это не я его выбрал, а он меня. Небольшой экскурс в историю. Однажды моя знакомая посоветовала посмотреть серию фильмов Валентина Семеновича Непомнящего о «Евгении Онегине» (ей просто понравилось, как Непомнящий читает). Я сначала забыл ее совет. А потом я как-то реставрировал табурет. Работаю руками и думаю: надо что-то включить фоном. И включил эту передачу… Про табурет я достаточно быстро забыл. Это действительно самое умное чтение стихов, что я слышал в жизни. Никого умнее из чтецов я не знаю. Вдруг открылась невероятная, совершенно потрясающая глубина Онегина…

– Чрезвычайная насыщенность текста смыслами, которые открываются с годами.

– Текст соткан из отсылок, многие из которых до сих пор не исследованы. Даже я за время своей сравнительно короткой деятельности уже обнаружил то, что еще не было обнаружено. Хотя, казалось бы, пушкинистика как дисциплина достаточно дотошно исследует весь корпус пушкинских текстов. Постфактум я понял, что меня очень многое сближало с Пушкиным. Во-первых, я живу в Царском Селе. Во-вторых, я родился 7 июня – на следующий день после Пушкина. Я учился в современной версии Царскосельского лицея – в школе Горчакова в Павловске. Большего отклика, большей радости, чем от исследования пушкинских текстов, я, пожалуй, не испытывал.

На последних философских конференциях я выступал с докладами относительно антологии русской идеи. Я стою на тех основаниях, что, в сущности, мы достаточно юный народ с юной культурой. Петровская революция начала XVIII века – это революция в подлинном смысле. Это абсолютный переворот, абсолютный отказ от передачи традиции. С XVIII века мы вошли в фазу формирования новой традиции, которая была дворянской, литературной традицией. Через Пушкина у нас получилась зацепка за прошлое и одновременно направление в будущее. Для Пушкина одними из главных синтагм, которые встречаются в его творчестве, были: «предание умной старины», «заветы умной старины», «заветы древней старины». (Они потом будут использованы Блоком.) Это любовный взгляд в прошлое и желание понести его за собой. В этом смысле Пушкин не был тенденциозен. Наоборот, он на петровскую революцию, в сущности, ответил антипетровской, русской революцией.

Именно через Пушкина мы имеем выход ко всему пласту русской культуры, к непротиворечивости нашей истории. С именем Пушкина, с его творчеством мы можем примирить вещи совершенно непримиримые. Например, Советскую Россию и Древнюю Русь (и даже Российскую империю). Наши отцы, прадеды могли поссориться из-за чего угодно. Но из-за Пушкина они не поссорятся. Это такая призма, в которой сходятся лучи, и из этой радуги многообразия выходит некое единое понимание того, кем является русский человек.

– В середине 1980-х годов я работал в Институте мировой литературы Академии наук и был ученым секретарем Пушкинской комиссии (ее председателем был Валентин Непомнящий). Мы собирали всех пушкинистов; они делали доклады. Вы правильно сказали, что еще не все исследовано. Открытия, связанные с именем Пушкина, с его творчеством, еще будут. С каким бы удовольствием я пригласил Вас на заседание этой комиссии! К сожалению, ее давно нет.

– Так получилось, что с Валентином Семеновичем я разминулся буквально на несколько месяцев. Я увидел его фильмы, когда он уже скончался. И это ужасно грустно, потому что мне бы безумно хотелось с ним поговорить и поблагодарить его. Как мне представляется, в пушкинистике его слово – самое весомое и необходимое для осознания того, что уже было сделано; и его слово – как некое направление в будущее.

– Что (кроме Пушкина) является главным для Вашего канала? Может, какие-то идеи, смыслы?

– Главный смысл – это холизм: показать через одну вещь расходящиеся тропы контекста. Показать, насколько все связано; насколько глубока, красива, полифонична культура. Для меня важно показать, что за пределами этих феноменов, этого разбегающегося множества, прослеживается золотая линия, которая ведет к основанию – к духовному, религиозному опыту (в высшем смысле). В философии есть устоявшийся тезис: нет ни одной светской идеи, которая не произошла бы из идеи церковной, религиозной, духовной; которая не произошла бы из христианства (коль скоро мы находимся внутри европейской культуры).

– А что Вы считаете наиболее удачным на канале?

– Там есть очень удачная работа о Пушкине (количество просмотров это подтверждает); выпуски «Золотой Петушок», «Анджело» (незаслуженно забытая поэма, о которой сам Пушкин написал: «Наши критики не обратили внимания на эту пьесу… тогда как ничего лучше я не написал»). Есть работа про вестерны: «Свой среди чужих, чужой среди своих» (Михалков против Тарантино). Прекрасный, хорошо сделанный выпуск. До сих пор радуюсь, что получилось его сделать. Я самоучка в плане монтажа. И даже видно, как я учился, и видео становились все лучше.

– Есть выпуск «От Древней Руси до Петра I. Философия русской культуры». Это мог быть гигантский проект.

– Это действительно большой проект. В рамках этого проекта проходили концерты-лекции. Это не только визуальное искусство, а еще и хор, который исполнял религиозные песнопения знаменного распева (затем постепенно показывая специфику барочного, партесного пения и возвращаясь к гармонизированным знаменным русским напевам). Все это отражается в живописи. Об этом и лекции. Мне кажется, это очень перспективный проект.

– Но мы можем воспроизвести музыку только с конца XV века. Крюки читаются только с этого времени, а более ранние не читаются. С точки зрения духовного пения, наверно, это все же эпоха средневековой Руси.

– В этом смысле, конечно. Про себя я, видимо, обозначал, что это эпоха Ивана Грозного – как некий последний расцвет непротиворечивого развития древнерусской культуры. Уже после этого мы имеем дело с чем-то другим.

– Меня удивляет большое количество западных имен. И темы, на которые Вы делаете сюжеты. «Зеркало Нарцисса: от Ван Эйка к Тарковскому и обратно».

– Это во многом из-за фильма «Зеркало». Дело в том, что мы не совсем точно понимаем, кто такой нарцисс (сегодня мы испорчены Фрейдом). Нам кажется, что это самовлюбленный, токсичный, злобный человек, который смотрит только на себя. Между тем в средневековом мышлении цветок нарцисса символизировал Воскресение Христа. У цветка белые лепестки и золотая сердцевина. Это отсылало к завершающим стадиям алхимического делания – то есть к духовному преображению (а не к созданию золота). Нарцисс, смотрящийся в зеркало, – это образ человека, который занимается интеллектуальным, а не телесным постижением. Он не отвлекается на все подряд – он всматривается в свой образ, чтобы увидеть его суть. На знаменитой картине Ван Эйка на заднем плане изображено зеркало; а на раме вокруг него – изображение Страстей Христовых. Наверное, если ты смотришь в такое зеркало, ты видишь свой образ с точки зрения прообраза (с точки зрения Божества). В Средние века паломники брали с собой зеркало, чтобы отразить в нем, например, частичку мощей. Чтобы в зеркале как бы унести этот отпечаток и потом, глядя в это зеркало, видеть себя с точки зрения Божественного взгляда.