Церковь и общество. Беседа с философом и публицистом А.М. Малером. Часть 2

Продолжение разговора с исследователем и преподавателем истории христианской философии, главой интеллектуального клуба «Катехон», главным редактором сайта и видеоканала «Катехон-ТВ», членом Синодальной библейской богословской комиссии и Межсоборного присутствия РПЦ Аркадием Марковичем Малером, который в беседе с писателем Константином Ковалевым-Случевским рассуждает о светской культуре и христианстве, об их взаимопроникновении в реалиях современного мира.

Сегодня у нас вновь в гостях Аркадий Маркович Малер – философ, публицист, исследователь и преподаватель истории христианской философии, старший преподаватель философского факультета Государственного академического университета гуманитарных наук, глава интеллектуального клуба «Катехон», главный редактор сайта и видеоканала «Катехон-ТВ», член Синодальной библейско-богословской комиссии и Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви.

– В прошлый раз мы обсуждали, зачем нужна православная догматика. Сегодня другая тема: христианство и светская культура. Христианство ведь тоже – культура?

– Конечно.

– Чем оно отличается от светской культуры?

– Тем, что христианство – это культура, основанная на христианском вероучении, на христианском мировоззрении. Светская культура основана на секулярном мировоззрении, которое отрицает существование Бога (или выносит Его за скобки). Вот главная и существенная разница.

– Где проходит грань между христианской и светской культурой?

– Граница здесь очень четкая. Церковь – это организация, которая представляет определенную культуру (именно церковную). Есть церковная культура, которая основана на канонах, на церковных традициях. А есть более широкое понятие христианской культуры, которое не ограничивается церковной культурой и выходит за рамки церкви как литургического пространства. Когда я говорю о соотношении христианства и светской культуры, я имею в виду христианство в самом широком смысле слова.

Простой пример. Часто спрашивают, как правильно изображать святых, как нужно писать иконы. До сих пор идут самые разные дискуссии. Очень часто этот вопрос упирается в то, что мы подменяем понятия. Есть иконопись как то, что основано на церковной традиции, существующей многие века. И есть иконопись как определенный жанр современной живописи; она совершенно не обязательно должна быть церковной. Кто-то решил нарисовать икону: он рисует ее для себя, для своих родственников, для своих друзей.

Или другой пример: как изображать святых, как изображать Бога. Если Бог или святые изображаются на иконах и фресках, которые будут выставлены в храме и станут частью литургического пространства, священного места (это называется красивым словом иеротопия), тогда есть определенные правила, определенные традиции, которым нужно следовать. И эти правила и традиции возникли не случайно. А если вы делаете такие изображения для себя или своих друзей, вы можете делать это как угодно. Но тогда это нельзя называть церковной традицией. Вот в чем разница. Поэтому не церковная культура может быть, с одной стороны, глубоко греховна, а с другой – может быть и христианской.

– Можно ли считать, что все то, что вне Церкви – греховно?

– Нет, конечно.

– А кто это определяет? Каков критерий?

– Определяет сама Церковь. Существует христианская культура (не ограниченная церковностью), где есть множество произведений искусства, которые мы считаем христианскими. Мы можем дискутировать о том, насколько они христианские, но люди их создавали с христианской мотивацией: они вкладывали туда христианские смыслы (как они их понимали). И это составляет часть нашей христианской культуры. Культура за пределами Церкви может быть как греховной и антихристианской, так и христианской. И когда я говорю о светской культуре, я имею в виду нерелигиозную культуру, которая сама по себе не обязательно должна быть греховной. Ведь даже человек неверующий (или агностик, или человек другой веры) может создать произведение искусства, исполненное правильных смыслов, не противоречащих христианству. И для нас, христиан, это тоже будет частью мировой культуры.

Если мы проведем все эти разграничения, мы сможем ориентироваться в современной цивилизации. К сожалению, очень часто мы впадаем в крайности. C одной стороны, мы можем считать, что «правильная» культура – строго церковная. Но тогда нужно ограничиться только литургией: строго церковная культура – это мир литургической традиции. Когда мы выходим за ее пределы, мы уже оказываемся в секулярном мире – а здесь самые разные убеждения, ценности, традиции. Некоторые из них христианские, некоторые нет. А если нет, то это просто отрицание культуры человека, отрицание творчества. Эти убеждения по своим мировоззренческим основам скорее манихейские, гностические. В соответствии с этими учениями человек гнушается материей, гнушается творчеством, утверждая, что всё в человеке зло и грех: человек, кроме греха, ничего создать не может. Но это не христианская точка зрения. Если бы было так, человечество исчезло бы сразу после грехопадения.

И есть обратная точка зрения, возникшая как реакция на этот нехристианский ригоризм. Все хоть сколько-нибудь похожее на христианство, похожее на веру в Бога – хорошо. Не нужны никакие каноны, никакие традиции. Можно как угодно строить храмы, как угодно писать иконы, как угодно славить Бога. Но это тоже крайность. И, к сожалению, сейчас мы это хорошо видим на современном Западе, где в прекрасных готических романских соборах вместо икон висят какие-то жуткие постмодернистские или абстрактные картины, изображающие Бога. Это действующий католический храм, но вместо икон мы видим выставочный зал… Находятся «богословы», которые говорят: это и есть современное христианское искусство. Нет, это не христианское искусство, потому что Бога оно не славит – оно выражает личные эмоции.

Я думаю, что правильный путь христианской культуры как раз между этими крайностями. Мы должны следить, чтобы культура, в которой мы живем, ориентировалась на христианские ценности. Но из этого не следует, что мы должны отвергать все то новое, что не вышло непосредственно из лона Церкви. Иначе миссия будет невозможна. Когда христианство возникло как учение, как Церковь, у него была своя культура. Но это была культура Ветхого Завета. Новозаветная культура еще не сформировалась. Церкви ничего не оставалось, как принять те культурные формы, которые были тогда в античном мире, в мире Римской империи.

Архитектоника известных нам христианских храмов (начиная с Рима, с Константинополя) – это результат развития греко-римской архитектуры. Это не похоже на Храм Соломона. Это преобразованные греко-римские храмы. Колонны, ротонды… А главное – римские купола: это след античности. Христианство взяло эти культурные формы и наполнило их правильным христианским содержанием. Сейчас для многих людей может оказаться неожиданным, что архитектура здания с колоннами, с куполом изначально была у языческого храма, а не христианского. Церковь отнеслась к этому очень серьезно: она сверхосторожно принимала соответствующие культурные формы. Этот процесс развивался и дальше. То есть вполне возможно, что в будущем появятся новые стили, новые направления в архитектуре, которые предложат новый путь развития храмовой или монастырской архитектуры. Но новое – еще не лучшее. Это нужно сначала изучить, обсудить, а потом уже принимать. В этом и заключается христианская позиция в отношении культуры.

– Задам простой, немного банальный вопрос: «Черный квадрат» Малевича – это церковное или светское произведение искусства?

– Это, конечно, очень значимое явление в истории искусства, в истории развития образа, в истории отношений художника и картины. Его можно бесконечно обсуждать – философски, культурологически, богословски. Но мы точно знаем, как он возник. «Черный квадрат» был элементом антихристианского спектакля: он должен был заменить традиционную христианскую икону. («Черный квадрат» еще называют «иконой» XX века.) Это изначально антихристианское по своему смыслу произведение. Другой вопрос в том, что современные интеллектуалы могут вкладывать в него идеи, которых там не было: что это особое созерцание Бога; что это образ тьмы превыше света (по Дионисию Ареопагиту). Конечно, это не так. Мы знаем, как создавался «Черный квадрат» и каких убеждений придерживался сам Малевич.

– Я всегда говорил: чтобы стать настоящим православным, нужно немножко поработать. Что православие – это «трудная» религия…

– Безусловно. Православное христианство – это интеллектуальное мировоззрение, это интеллектуальная религия.

– Например, желательно выучить церковнославянский язык, чтобы понимать богослужение. Вы говорили, что воцерковление предполагает окультуривание. Что Вы имеете в виду?

– Когда мы принимаем христианскую веру, мы принимаем не просто какую-то идею. Мы входим в Церковь. Мы в буквальном смысле становимся членами определенной организации, существующей 2 000 лет. У этой организации есть свои традиции, свои правила. Это иерархическая организация. И мы принимаем эти традиции, эти правила. Мы принимаем определенную культуру – ту самую церковную культуру в узком, предметном смысле слова. Христианская вера – не отвлеченная, не умозрительная. Она предполагает повседневную жизнь внутри этой культуры. Предполагается, что ты регулярно ходишь на различные богослужения, участвуешь в таинствах, общаешься со священниками; у тебя дома есть иконы, молитвослов; у тебя есть Библия и ты ее постоянно читаешь. Ты постоянно живешь внутри этого. Это – определенное окультуривание.

И в этом смысле христианство сущностно несовместимо с варварством. Варвар, который стал христианином, – это варвар, который перестал быть варваром, потому что он входит в христианскую культуру. Все волны варварства, которые мы знаем за последние 100–150 лет, носят сугубо антихристианский смысл (имею в виду движения по разрушению европейской культуры в XIX веке: анархизм, большевизм). Они были ориентированы не только против традиционной европейской (или классической) культуры, но и против христианства. Я считаю, что на данном этапе развития цивилизации у христианства в целом (и нашей Русской Православной Церкви в частности) и классической европейской культуры общий противник. И, как ни удивительно, – общая задача.

Это было невозможно себе представить еще лет 300 назад. Сейчас и Церковь, и сторонники классической европейской культуры выступают хотя бы за то, что существуют ценности, которые выше нас, и что мы должны им служить. Мы должны помнить ту культуру, которая была в прошлом. Мы должны ее оценивать, воспринимать и передавать будущим поколениям. Варварское движение – это движение не просто контркультурное. Это движение антикультурное, это движение за отмену культуры как таковой. И это не какие-то красивые слова, это действительно так. До нас, слава Богу, это еще не добралось полностью. В нашей стране мы живем в некоем оазисе... А на Западе реально существует довольно активное движение по отмене европейской культуры. Все леволиберальные партии и движения, которые мы видим в Евросоюзе, в США, сейчас ведут к этому. Они антихристианские (они это не скрывают) и антикультурные.

– Правильно ли рассуждать так: чем дальше человек (который воцерковляется) от светской культуры и ближе к христианской культуре, тем лучше?

– Конечно, да. Комментарий только один: это не означает, что он должен перестать воспринимать светскую культуру. Я, например, веду кинолекторий и показываю самые разные фильмы, в том числе советских режиссеров-атеистов. Показываю их для того, чтобы обсудить со зрителями философские и богословские подтексты этих фильмов. Иногда сам художник, создающий какое-то произведение, не знает идеи, которую люди прочтут в этом произведении.

– Фильм «Обитель», например, был создан без претензий на что-либо, но оказался очень важным.

– Мы анализируем самые разные фильмы, книги, картины и видим в них то, что, может быть, сам художник даже не понимал.

– Вы писали о том, что эпоха модерна создавала ценности, которые лишали культуру теологической основы. Этот период прошел, проходит или продолжает развиваться?

– Скажу больше: культура модерна во многом наследовала христианские представления и ценности от средневековья. Например, ценность человеческой личности, которая появилась в христианстве и в эпоху модерна закрепилась. Но там эта ценность (как и другие ценности) лишилась теологического фундамента. Она просто стала красивой фразой.

– А что такое теологический фундамент?

– Это богословский фундамент. То, что основано на Священном Писании, Священном Предании.

Понятие ценности человеческой личности сохранилось. Его продолжили употреблять; его ввели в Конституцию, в международное право. Но оно оказалось пустым – просто благопожеланием. Если спросить у современных секулярных мыслителей, что такое личность, они в лучшем случае скажут, что личность – это результат социализации человека. А когда возникает личность? Когда я пошел в школу? Или когда окончил ее? С точки зрения христианства личность возникает в момент зачатия (поэтому аборт – это убийство). А для модерна это просто некое красивое и пустое понятие. Классический модерн, конечно же, завершен; он оказался в глубочайшем кризисе. Сейчас мы либо до сих пор переживаем эпоху постмодерна, либо выходим из нее – но не знаем куда.

– Классическая, европейская культура сегодня уже не конкурент, а союзник христианства. Это так?

– Да, конечно.

– Почему возникает мысль о том, что Европа в принципе уходит от христианства?

– Классическая европейская культура могла быть конкурентом христианства, когда она зарождалась (это XVI–XIX века). Но уже в XX веке она стала уходить в прошлое. Мы это хорошо видим по сегодняшнему отношению к этой культуре. Людей верующих (христиан) по всему миру, больше, чем людей, которые поклонялись, скажем, Джоконде. И уж точно больше, чем тех, кто поклоняется картинам Караваджо или Рембрандта. Сегодня классическая европейская культура является существенным средством для христианской миссии в культуре. Мы в миссионерских целях используем образы, понятия и символы, которые возникли в эпоху Нового времени. Сегодня эта культура оказывается для Церкви одним из подспорий для изложения, объяснения своей позиции современному светскому человеку. Для такого человека классика – это уже лишь элемент его культуры: он не воспринимает ее как основу. Может быть, в далеком будущем то, что мы сейчас воспринимаем как что-то совершенно анархическое, варварское, станет классикой, и мы уже будем ориентироваться на это. Я бы этого не хотел, но гипотетически мы можем себе это представить.

– Бердяев писал о том, что после эпохи постмодернизма наступит эпоха Нового средневековья. Вы пишете об эпохе Нового варварства. Что Вы имеете в виду?

– Новое варварство – это то, что, к сожалению, сейчас пришло с Запада в виде леволиберальной идеологии. Она утверждает, что человек – это животное, которое должно стать роботом.

– И тогда культура как таковая будет уже и не нужна.

– Да, потому что с точки зрения этой теории традиционная, классическая европейская культура – это система репрессий. Это то, что подавляет человека; это то, что задерживает его в прошлом. Поэтому нужно отказаться даже не от христианства, не от Церкви, а от культуры как таковой. Отсюда – идея преодоления, отмены культуры, которая сейчас очень популярна на Западе. Эта идея у нас набирала обороты в 1990–2000-е годы. Сейчас уже стало получше: эти идеи у нас в какой-то форме даже запрещаются. Но идея на то и идея, что ее нельзя запретить. Нужно что-то противопоставить ей (правильную идею).

Новое варварство – это то, что, к сожалению, мы сейчас наблюдаем на Западе. Я об этом свидетельствую, потому что был в разных западных городах. Я очень люблю европейскую культуру – и традиционную, и классическую. Но, к сожалению, того Лондона, Парижа или Рима, которыми мы восхищались в наших мечтах, уже нет. Это мир, где значительную часть населения больше не интересует прошлое. Они не уважают то, что наблюдают вокруг себя. Там действительно происходит этническая замена населения…

– Но при этом музеи заполнены людьми.

– Это те люди, которые интересуются; их пока еще много. Но есть так называемые фланеры – праздно шатающиеся. Они приходят, например, в Лувр, бегут к Джоконде и ставят галочку: они это видели. Можно их считать людьми, которые побывали в Лувре? Нет, конечно.

– Почему тогда европейцы не закрывают музеи, если считают, что культура прошлого тянет назад?

– Во-первых, это доходное место: люди готовы за это платить. Во-вторых, это престиж; это предмет демонстративного потребления. Вы были в таком-то музее и поставили галочку. Может быть, хотя бы через этот вариант демонстративного потребления люди приобщатся к высокой культуре. Но проблема есть.

Россия, как ни удивительно, вопреки многим обстоятельствам (и вопреки самой себе), оказывается оплотом традиционной, классической европейской культуры. Я говорю с полной серьезностью. Я считаю, что Россия – это часть европейской цивилизации (ее восточнохристианский полюс). Но вместе с этим она оказывается хранительницей всей европейской культуры. У нас еще есть классическое образование…

– Пока мы ходим в пиджаках и брюках, едим за столом... Мы соблюдаем европейский этикет.

– Совершенно верно. Мы противостоим западному варварству (если называть вещи своими именами). Я бы очень хотел, чтобы на Западе возродилось традиционное сознание и классическая культура. Печально то, что там происходит. Но это ни в коем случае не повод для гордыни с нашей стороны. Это повод для духовного, интеллектуального делания. Мы обрели эту миссию, которая, кстати говоря, полностью соответствует идее Третьего Рима. Но это – служение, это – вызов. Это никак не повод для самоуспокоения и самообольщения.

– Вы также говорите: «Церкви предстоит сопротивляться возрождающемуся оккультизму».

– Мы не должны вернуться в прошлое – мы должны унаследовать прошлое в будущем. Унаследовать вневременную, внепространственную истину. И в этой ситуации мы не одиноки. Все остальные религиозные традиции (и оккультное учение) тоже предлагают свои услуги. «Мы теперь возрождаемся с вами на равных, и готовы предложить свою истину Европе и России». Очень наивно думать, что с кризисом модерна и постмодерна мы автоматически вернемся к православной традиции. Конечно, нет. Православный, христианский мир оказывается здесь в жесточайшей конкуренции с новым язычеством, с новым оккультизмом. Не забудем, что царство антихриста – это не царство атеизма и безбожия. Это царство оккультное, это царство языческое. Антихрист провозгласит себя богом, а не борцом за безбожие. Это очень важный момент. Я считаю, что неоязычество и оккультизм – это, может быть, самый главный, самый страшный вызов обозримого будущего.

– У нас достаточно сил, чтобы это побороть?

– Это вопрос.

– Я думал, Вы скажете: безусловно.

– Если сказать «безусловно», тогда есть некое предопределение: мы точно победим. Мы можем это только милостью Божией, только по Его благоволению. Но мы должны энергично бороться с этими разрушительными тенденциями – с новым варварством, с новым оккультизмом, с новым язычеством.

– Большое спасибо Вам за сложную, но интересную беседу.

Ведущий Константин Ковалев-Случевский