Родное слово. Беседа с доктором философских наук, профессором Олегом Донских

– Сегодня наш гость – Олег Альбертович Донских, доктор философских наук, профессор. Мы поговорим о наследии Кирилла и Мефодия в цифровую эпоху, потому что наша передача выходит накануне Дня славянской письменности и культуры, дня памяти святых Кирилла и Мефодия.

В Новосибирске в этот день по традиции проводится общегородской крестный ход. Обычно он проходит в ближайшее воскресенье ко Дню славянской письменности, а в этом году так совпало, что сам День славянской письменности и культуры приходится на воскресный день.

В 12:00 24 мая от Вознесенского кафедрального собора начнется крестный ход, который возглавит Высокопреосвященнейший митрополит Новосибирский и Бердский Варфоломей. Крестный ход проследует по Красному проспекту с остановкой у Никольской часовни и завершится у Александро-Невского собора.

Каждый год дни памяти Кирилла и Мефодия, дни славянской письменности и культуры – это повод поразмышлять о судьбах письменности, судьбах языка, о судьбах того, что мы называем кирилло-мефодиевской традицией.

Кирилл и Мефодий – создатели славянской письменности. Они изобрели славянский алфавит, создали первый письменный литературный язык славян и начали осуществлять переводы с греческого на создаваемый в процессе переводов язык.

Деятельность Кирилла и Мефодия – это важная веха не только в истории письменности и книжности, но и в истории нашей родной культуры. Если рассмотреть ее на этом фоне, взяв большой масштаб, то становится очевидным, что рождение письменной, книжной культуры сопровождалось трансформацией сознания. Ведь вместе с книгами рождался и читатель этих книг.

Общество родоплеменного патриархального уклада – это общество устности, в котором нет возможности индивидуального размышления, рефлексии над текстом, потому что тексты существуют только в устной форме, они воспринимаются коллективно, передаются из уст в уста. Сказители, аэды, рапсоды рассказывают их речитативом перед собранием слушателей, созванных по какому-то поводу.

Но вот возникает книга, и текст фиксируется в письменных знаках. Я думаю, что первые книги, которые бытовали в Древнем мире и в Средние века, были очень тесно связаны с устной культурой. Чтение про себя распространилось довольно поздно. Сначала книга была элементом устной культуры. Даже сама организация текста в этой книге (слитное написание слов) напоминала об устной речи, которая тоже слитна.

Даже если человек читал книгу уединенно, он все равно произносил слова вслух, бормотал, шептал, и это не всегда позволяло сосредоточиться, сконцентрироваться на тексте, погрузиться в него, предаться размышлениям, анализу этого текста, делать какие-то логические выкладки по его поводу, погружаться в мир ассоциаций, который вызывает этот текст.

Письменная культура развивалась. В XV–XVI веках появились печатные книги, в которых стали делаться разделы между словами, текст стал восприниматься гораздо проще, нормализивался синтаксис. На смену сложным рукописным почеркам пришли более удобные для чтения типографские литеры, которые хоть и воспроизводили определенные типы рукописных почерков, все равно читались проще.

Даже в докнигопечатную эпоху, в XV веке, уже происходили некоторые процессы в книжности, которые позволяли человеку погружаться в текст. Книгопечатание их ускорило. Книг стало больше, они стали дешевле. Появились книги маленького формата, знаменитые «Альдины», что можно было брать с собой на прогулки.

Книга стала спутником человека, возникло индивидуализированное чтение, и это была эпоха Гутенберга.

Гутенберг – изобретатель книгопечатания.

Те, кто родился раньше 2000-х годов, – аборигены гутенберговой эпохи. Мы привыкли воспринимать книгу как собеседника, как друга, как пространство для размышлений, как мир, куда мы можем погрузиться и размышлять вместе с автором.

Не оказались ли мы уже в постгутенберговом мире? Ведь поколения, родившиеся в 2000-х годах, знаменитое поколение Z, – это уже не аборигены гутенберговой эпохи, а аборигены цифровой эпохи.

Не происходит ли кризис книги в цифровую эпоху, не исчезает ли понятие текста? Ведь текст – это некая связность, а цифровое пространство устроено так, чтобы не концентрировать наше внимание на тексте, а рассеивать его.

Цифровое пространство буквально соперничает за наше внимание: появляются всплывающие окна, цифровая реклама, включается мессенджер и сообщает, что вам пришло какое-то сообщение.

Недавно я читал статистику: среднее время прочтения текста на смартфоне составляет 0,59 секунды. В среднем читается 40% открытого текста.

Живет ли наследие Кирилла и Мефодия в эту эпоху? Что с ним вообще происходит? Не возвращаемся ли мы к догутенберговским практикам? Тем временам, когда не существовало аналитического, логического мышления, а были только образы; когда память была достоянием странствующих певцов, которые хранили в своей памяти десятки тысяч строк, а остальные их слушатели ничего такого не хранили. Не получается ли у нас сейчас нечто подобное? Что происходит с письменностью, с книжностью, с кирилло-мефодиевским наследием в эту необычную и новую эпоху, которая на наших глазах очень стремительно разворачивается?

Олег Донских, доктор философских наук, профессор:

– Вопрос очень глобальный. В «Махабхарате», известном индийском эпосе, самом большом эпосе в истории, есть такой текст: «Тот, кто запишет Веды, да будет проклят». Считалось, что передавать знания можно только от человека к человеку.

Сейчас происходит целая гроздь процессов. Один из них – письменная речь используется так, как использовалась устная. Мы общаемся в мессенджерах, что очень сильно влияет на язык. Меняется синтаксис. Все стараются писать как можно короче. Возможность восприятия длинных текстов деградирует, что очень сильно влияет на мышление.

– Сообщение в мессенджере – это не письмо. И даже то, что мы пишем в электронной почте, это тоже не классическое письмо, которое писали в XVIII–XIX веках, когда в процессе написания письма использовали определенные литературные стили и риторическое построение текста. Сейчас это просто устная реплика.

– Да, то есть это просто фиксируется. Был период олбанской речи («речи подонков») – специального искажения любых норм языка. Это было поветрие, которое ушло.

– Мне кажется, оно было несколько литературным.

– Да, была попытка. Это была пародия. А то, что происходит сейчас, – это уже не пародия. Сейчас возникла колоссальная проблема, что ребята не воспринимают длинных текстов. Им сложно читать классику, потому что там длинные тексты.

Здесь два аспекта. Первый – это то, что советует педагогика: нужно учить по-другому: передавать текст короткими абзацами, показывать картинки, использовать больше игр.

С моей точки зрения, это абсолютно тупиковый путь, потому что такая ситуация не развивает мышление.

Второй аспект заключается в том, что, посмотрев немало исследований, преподаватели математики жалуются: «Ребята перестали воспринимать математику». Они не могут читать длинные тексты. В математике нужно понять условия задачи. Они не могут этого. То есть это очень сильно влияет на восприятие. Но это уже характеристика определенного типа мышления.

Больше всего меня беспокоит тот факт, что мы не знаем долгосрочных последствий этого процесса. Вы абсолютно правы, что мы переходим в новую эпоху, но сейчас мы ее не понимаем. Мы не знаем, куда это все приведет, потому что существует целый ряд факторов.

Например, простая вещь – интонация, которая делает речь человеческой, в нее вкладываются чувства. Сейчас очень многое озвучивается роботами, и это не походит на речь живого человека. Речь становится стандартной и бесчувственной.

Но хуже того – аудиокниги. Ребята их прокручивают в полтора или в два раза быстрее, чем они читаются. Я уже не говорю про интонацию, которая исчезает. Дело в том, что книга исчезает. Можно только следить за сюжетом.

Если мы читаем произведение какого-нибудь великого автора, например, Гоголя, Толстого или другого великого писателя, мы это смакуем, ведь это очень «вкусный» язык.

А в истории с аудиокнигами получается, что мы просто следим за сюжетом, но литература – это же не сюжеты. Сюжет может быть каким угодно. Пушкин предложил сюжет Гоголю, а тот написал «Ревизора». Понятно, что дело не в сюжете, а дело в Гоголе. Это исчезает. Это очень опасная вещь.

Отсутствие интонации делает общение гораздо более холодным, стандартным. Я к вам обращаюсь, а вы чувствуете, как я к вам отношусь. По интонации можно понять очень многое. Сейчас это исчезает.

– В Торонтской школе, основателем которой был Маршалл Маклюэн, канадский ученый, исследовавший медиакоммуникации, пытаются осмыслить происходящее. Уолтер Онг развивает концепцию того, что электронные, цифровые медиакоммуникации приводят общество ко второй устности, как кто-то из ученых этого направления выразился: ретровербализации.

Первая устность рапсодов и аэдов была наполнена эмоционально емким межличностным общением. А вот эта устность разговаривает металлическим голосом и сопровождается социопатией, атомизацией, когда каждый сидит напротив своего гаджета и связывается с другими только через него. А внутри образуются, как говорил кто-то из специалистов Торонтской школы, цифровые племена в локациях цифровой реальности.

Что со всем этим делать? Наверное, прежде всего нужно понять, что происходит.

– Возникает вопрос: можно ли общаться с «обобщенным человеком»? Допустим, я редактор журнала, мне приходит статья, и я вижу, что этот текст написан не живым человеком. Сейчас многое генерирует искусственный интеллект. Это гениальное изобретение. Текст вроде бы нормальный, но когда начинаешь его читать, обнаруживаешь, что за ним нет человека.

Когда вы читаете письмо, вы слышите, чувствуете интонацию этого человека, допустим. Читая Толстого, вы ощущаете самого Толстого за этим текстом. А за текстами, написанными нейросетью, нет ничего. Такой текст может быть обращен к кому угодно.

Мы привыкли, что общение носит личный характер, как должно быть и с текстами. Понятно, что есть формальные тексты, например патенты. Но и в науке зачастую та же самая ситуация: статьи требуют такого оформления, что их становится невозможно читать. Для гуманитарных дисциплин это страшно. Гуманитарные статьи должны писаться живым языком.

А здесь спрашивается: в чьи глаза я смотрю, когда это читаю?

Что с этим делать? Я считаю, что один из моментов, который необходим, – это запрет использования смартфонов в образовательном пространстве. Чтобы ребята понимали, что какое-то время они могут и без них обходиться.

Существует болезнь – номофобия, страх остаться без мобильного телефона. Постоянное отвлечение на телефон формирует у человека рассеянное внимание, он же не может ни на чем сосредоточиться.

Сможет ли такое поколение заниматься наукой, творчеством? 

Сейчас к творчеству стали относиться очень легко, будто это так просто. Помните, был эпизод, когда картины были написаны «ослиным хвостом»? Это считалось нормальным; и до сих пор хорошо продается.

Любое творчество – это колоссальная работа человека. А сейчас есть стремление сделать это очень легким.

К чему ведет геймификация, фасилитация образования? К тому, что было легко воспринято, легко уйдет. То есть не формируется система знаний, потому что она не нужна. То есть это какое-то совершенно другое использование языка. Если до этого оно было ориентировано на человека, то сейчас оно выходит в обобщенную сферу, к которой подключается человек, но это совсем другие процессы.

– Это называется «внимание без запоминания». Интернет определил, что прошлого там нет, есть только постоянно настоящее. Интернет начинался как инструмент гутенберговской эпохи. На первой фазе своего существования он был способом бытования книжной культуры. Но очень быстро он превратился в самодовлеющую новую цифровую реальность. Это стало происходить стремительно, а сейчас с искусственным интеллектом эти процессы еще больше ускоряются. И мы стоим в некотором оторопелом недоумении.

В чем особенность нашей ситуации? Люди гутенберговой эпохи, которые выросли в мире с индивидуализированным книжным чтением, с размышлением над книгой, оказываются в обществе, встречаясь с людьми постгутенберговой эпохи. Поколение Z, родившееся в 2000-х годах, – это поколение, выросшее со смартфоном в люльке. Гутенберговы поколения по естественной причине будут уходить, а эти поколения будут увеличиваться. Что получится из всего этого? Какова будет судьба культуры в этом отношении? Наверное, на эти вопросы нет однозначных ответов.

– Я думаю, что сейчас нет ответов. Действительно, мы плохо понимаем, как это будет происходить. Допустим, кто мог предвидеть ChatGPT? В 2022 году появился ChatGPT-3. Сейчас уже 5. Это колоссальная вещь. Действительно, это помогает. Обучение становится имитацией.

Я убежден, что сейчас очень срочно необходимо продумать, каким образом перестроить систему образования, чтобы она не разделяла поколения, а сохраняла их.

В целом система образования – это очень консервативная система, потому что она осуществляет связь поколений, транслирует культуру.

По определению великих немецких философов, люди, окончившие университет, – это культурные лидеры нации.

Это исчезло. Значит, к чему-то нужно возвращаться.

– Один из самых главных моментов – как спасти чтение в мире рассеянного внимания и раздерганности, когда исчезает человек.

– Почему я и говорю про смартфоны, которые постоянно отвлекают. Приняли закон, что на уроке не должно быть смартфона. Его в школе не должно быть. Дети сдают его на урок, а в кармане у них второй.

– Только запретительные меры не сработают. Я согласен, что на уроке смартфонов быть не должно. Но это реальность, от которой нельзя отворачиваться. И в которую каким-то образом нужно привнести чтение, наследие Кирилла и Мефодия – книгу, мышление.

– Нужно показать, насколько это вкусно, насколько это замечательно. Вопрос: как это сделать? У меня нет ответов. С использованием гаджетов и прочих вещей нужно работать очень осторожно. Понятно, что они уже есть, это факт. Не нужно бежать впереди паровоза и говорить, что прогресс остановить нельзя и так далее. Допустим, прогресс мы не останавливаем. А деградацию мы останавливаем или нет?

– Олег Альбертович, спасибо за разговор на такую сложную тему. Вы занимаетесь этим как специалист-философ. Было очень ценно услышать Ваши размышления на волнующие всех нас темы, тем более в преддверии дня Кирилла и Мефодия.