Плод веры. Психолог, волонтер наставнического центра Александра Гезалова Ирина Бегункова

Может ли общение по переписке изменить осужденных? Кто может стать волонтером, и как происходит взаимодействие с отбывающими наказание женщинами? Рассказывает Ирина Бегункова, психолог, волонтер наставнического центра Александра Гезалова.

– Сегодня наш гость – Ирина Бегункова, психолог, волонтер наставнического центра Александра Гезалова.

Я знаю, что Вы как психолог (а до этого – и как волонтер) занимались очень непростой темой, в свое время, однако, очень модной. Государство обратило внимание на то, что у нас очень много детей находится в детских домах. Лет 15–20 назад появился такой тренд: становиться приемными родителями и спасать детишек из детских домов – возвращать их в семьи, пусть и приемные. Появилась Школа приемных родителей (Вы этим занимались). Но в какой-то момент появился и обратный тренд: стало очень много возвратов детей в детские дома. Кто-то брал ребенка из благих побуждений, не соотнеся это со своими возможностями, силами и ресурсами. Это превращалось в настоящую трагедию для ребенка, которого по нескольку раз брали и возвращали. Как обратить внимание приемных родителей на те ресурсы, что у них есть? И на те ожидания, которые у них возникают в отношении будущего приемного ребенка?

– В Школе приемных родителей есть хорошая программа. Она расписана поурочно. Мне кажется, тут очень много человеческого фактора. Я была «злым» тренером: я всегда по максимуму старалась напугать и объяснить, что приемное родительство не для всех. Это уникальная история. Его никак нельзя сравнивать с кровным родительством.

У меня были группы по 10–12 человек. Группа не может быть большой; тут все слишком тонко, и каждого надо чувствовать. Когда приходили люди, у которых уже есть дети, я сначала радовалась. Потом поняла, что они сильно ориентированы на кровное родительство. Есть поговорка: налить можно только в пустой стакан, а в полный – уже невозможно. Знания и опыт с собственными детьми иногда очень сильно мешали им быть «пустыми» и впитывать совершенно другие знания. Но я не могу сказать, что есть какой-то портрет человека, которому вообще нельзя быть приемным родителем. Тут все индивидуально. Все зависит от мотивации.

Самые страшные приемные родители – это «спасатели». Я всегда говорю это на первом занятии: у того, кто пришел спасать, точно будут проблемы. Ведь ребенок совершенно не ждет, чтобы его спасли. «Спасатель» всегда действует с позиции сверху: я герой, а ты нет… И не надо ждать благодарности от детей (как от кровных, так и от приемных; но от приемных – в первую очередь). Есть очень много проблемных точек.

– Это ключевой момент и для кровного родительства. Часто мы слышим от родителей (и сами иногда так думаем): «Какой же ты неблагодарный! Я в тебя столько вложил, а ты себя так ведешь». У тебя ощущение, что ты лучше знаешь, каким надо быть ребенку, а он все равно ведет себя не так, как ты хотел бы. С приемным родительством это еще сложнее принять. Ведь ты чуть ли не из тюрьмы вытаскиваешь ребенка… Ждешь благодарности, а получаешь ребенка, который абсолютно не вписывается в твою семейную систему.

Я знаю ситуацию моих знакомых. Они рассказывали, что в течение года был кромешный ужас. Моя знакомая взяла девочку в свою семью. Девочке еще не было десяти лет; формирующийся организм. На мою знакомую жаловались соседи, потому что постоянно стоял крик, шум. Она этот год выдержала, хотя сказала, что это для нее было очень тяжело. Очевидно, она этого не ожидала. Насколько это часто встречается? Готовите ли Вы людей к тому, что сначала может быть даже агрессия со стороны ребенка, попавшего в чужую среду? Что с этим делать?

– Я как тренер всегда готовила людей к плохому, к сложному. Это всегда будет. Ребенок в семье проходит три этапа. Минимальная адаптация – год (от года и больше). Я думаю, что Ваши знакомые еще в начале пути…

Первый месяц (он называется медовым) ребенок, попав в семью, выглядит как сжатая пружинка. Он изучает законы семьи. Он хочет выглядеть хорошим, хочет, чтобы его все любили... Медовый месяц, по-другому не скажешь. А потом эта пружина разжимается, и начинается самое интересное. Этот этап называется «уже не гость». Начинается агрессия. Все, что у ребенка за эти годы было накоплено внутри, вырывается наружу. Потому что ребенок отреагировать на боль может только в состоянии безопасности. Когда он почувствовал себя в безопасности, началась эта реакция. Это нормальная, здоровая реакция любого организма (детского в первую очередь).

У меня была коллега по Школе приемных родителей. Она рассказывала, как ее приемная дочка, уже полгода находясь в семье, однажды сидела и играла в игрушки. Вдруг она все разбросала и стала плакать. Мама к ней подошла: «Что случилось?» – «Ты мне всю жизнь испортила». Это история не про приемных родителей. Это история про то, что испытывает ребенок к этому миру. Кто ближайший человек для ребенка? Мама. Все горести мира изливаются на самых близких. Это так работает. Этот путь – долгий. К сожалению, все дети в системе травмированные…

Часто приходят будущие приемные родители и говорят: мы хотим взять самого маленького – новорожденного, грудничка. Мол, он не успел травмироваться. Тем, кто так думает, могу авторитетно заявить (это не мои исследования, но я как кризисный психолог это знаю): чем раньше был отказ, тем глубже травма. Ребенок – не биоробот; это живой организм. Он девять месяцев развивался, слышал мамин голос. Он был с ней в одном поле. Потом он родился; он как бы зафиксировал запах мамы. И в какой-то момент он остался совершенно один с этим миром – маленький, беспомощный… Просто вдумайтесь, какое состояние настигло этого маленького человека!

Трагедия и счастье человека (если сравнивать с животным) в том, что он рождается совершенно беспомощным, но с человеческой психикой. Это принципиальная разница. Он беспомощный, он ничего не понимает – но он чувствует. Так рождается эта травма. Чем ребенок младше, тем труднее на эту травму отреагировать. Как может отреагировать малыш? Только криком. Сколько он может кричать? Не так много (у него мало физических сил). Это все очень глубоко; гораздо труднее это вытаскивать и с этим работать.

– Вы сказали, что не нужно приходить в Школу приемных родителей (и вообще задумываться о приемном родительстве) с подходом «спасателя». А каким должен быть подход?

– Ребенка, как правило, берут в полную семью. Нужно учитывать интересы, желания и возможности всей семьи. Очень плохая история (с плохим концом), когда, например, мама хочет взять ребенка, а папа – нет. Или один из родителей как бы прогибается под второго. В семье две дочки, а муж всегда хотел сына. Взяли мальчика… Это так не работает. Это, извините, не котенок. Это живой человек, который постоянно будет в контакте с вами. Поэтому очень важно, чтобы вся семья была настроена на приемное родительство.

Отдельный вопрос с детьми. Кровным детям тоже очень сложно принять приемного ребенка. Даже если они хотят, даже если ждут… Они ждут совершенно другого. Они находятся в иллюзиях: они ждут, как правило, живую игрушку. А зачастую приходит дикий зверек, с которым очень сложно договориться и даже объяснить что-то элементарное. Эти вещи очень важно прояснить. Должен быть ресурс в семье – и моральный, и материальный, и духовный, и душевный. И свободное время. Часто слышу: мы возьмем ребенка и устроим его в садик. Нет, друзья, это так не работает. Надо быть во всеоружии, если вы хотите, чтобы эта история была хорошей и неразрушающей.

– Что Вам как маме дал опыт работы в Школе приемных родителей?

– Все мои дорогие и любимые ученики примерно на третьем занятии говорили: «Почему нет таких школ для обычных родителей? Почему мы раньше этого не знали?» Собственно, у меня был тот же посыл. К тому моменту у меня уже все дети выросли; только для младшего досталось немного этих знаний. Как маме, наверное, мне это дало лучшее понимание пусть уже и выросших детей. Они все равно дети... Это дало мне возможность написать свою программу для родителей. У меня были экспериментальные группы. И это было здорово.

– А что бы Вы изменили в своем родительстве, если бы прошли такую школу 20 лет назад?

– Наверное, я бы точно смягчила ожидания от детей. «Первый ребенок – последняя игрушка» –не зря так говорят. Было очень много требований, ожиданий. Было очень много странных вопросов. «Как ты могла получить четверку?» (У меня дочка – отличница.) Очень просто! Это естественно для ребенка – приносить не только четверки, но даже и двойки. Я бы, наверное, многое изменила.

Хотя, может быть, я тоже пребываю в иллюзиях. Может, понимая все, я делала бы примерно так же. Трудно сказать. Но с младшим я веду себя уже по-другому. Старшие иногда обижаются: «Ему теперь можно все?» У каждого своя история.

– Если сравнить своих детей и себя в подростковом и более раннем возрасте, чем они отличаются от нас?

– Фундаментальные психологи говорят о разломе между поколениями: дети – поколение цифровое, а мы – нет. И я, пожалуй, с ними соглашусь. Дети не хуже и не лучше нас – они другие. У них по-другому развито мышление, интуиция. Мне кажется, у них меньше развиты какие-то волевые аспекты. «Здравствуй, племя молодое и незнакомое!» Я верю в них. И это самое главное. Сравнивать людей вообще дело неблагодарное, тем более сравнивать поколения.

– Как в свое время нас не понимали родители, так и мы в какой-то степени не понимаем своих детей. Я общаюсь с потенциальными работодателями нынешних студентов, и на конференциях, круглых столах ответственные за трудоустройство говорят, что вынуждены подстраиваться, потому что это совершенно другое поколение. У него совершенно другие запросы к работодателю. Одно из отличий, о которых я слышал (и я сам наблюдаю это при работе со студентами) – молодежь более задумывается и осмысляет свое эмоциональное состояние. Для них очень важно находиться в комфортной среде – будь то в семейной, учебной или профессиональной. Где они этому учились? Что с этим делать родителям, работодателям?

– Трудно сказать, что делать работодателям. Скорее всего, прислушиваться и смотреть, где реальные запросы, а где уже капризы. Каждый из нас как взрослый человек, наверное, должен видеть этот баланс в другом человеке. Сейчас очень много внимания уделяется так называемому эмоциональному интеллекту. Я работаю в школе с детьми. Там какой-то глубокой терапии быть не может. Просто нужно научить ребенка понимать, что с ним происходит, какие у него есть возможности, варианты. Это очень важно. С этого начинается то, что мы привыкли называть саморегуляцией, умением справляться с какими-то ситуациями в жизни. Все начинается с понимания себя, своих эмоций. Это база. И хорошо, что сейчас на это обратили внимание. Я думаю, это правильное направление.

Но поскольку мир не меняется мгновенно, могут быть какие-то сложные моменты. Сложные – не значит плохие. Мы как старшее поколение должны быть гибкими. Ригидность – это составляющая нездорового психологического состояния. А быть гибкими – это здорово. Хорошо быть гибкими в любом возрасте, в любом статусе – будь то работодатель или еще кто-то.

– Вы затронули тему цифровых пространств, цифровых устройств, то, чем отличаются поколения. Что Вы советуете, когда к Вам обращаются родители относительно того, что их ребенок живет исключительно в цифровой среде, в виртуальном пространстве и особо не общается ни с ними, ни со своими сверстниками?

– Это моя личная история, мои соображения; я не претендую на какую-то истину. Я считаю, что ситуация с цифрой, которая сейчас свалилась на наших детей (все эти гаджеты в большом количестве), похожа на историю с табаком на Руси. Когда его привезли, никто о нем ничего не знал. Его даже считали медикаментом. Даже пытались лечить табаком людей с какими-то легочными заболеваниями. Кто-то выздоравливал (наверное, это был эффект плацебо), но больше умирало… Пока люди разбирались, что это такое, и начали это как-то контролировать, прошло, наверное, лет сто. Здесь то же самое. Я говорю родителям, что надо беречь детей от бесконтрольного использования гаджетов.

Задача родителей – научить детей понимать, что можно, а что нельзя. Не пускать это на самотек. «Пусть наиграется, пока не надоест» – это история не для всех. Это может быть не так. Нужно учить ребенка культуре обращения с гаджетами. Прежде всего – на собственном примере. Я очень часто вижу родителей, которые приводят детей с такими проблемами. Но сами родители из телефона буквально не вылезают; они даже приводят деток, глядя в телефон! Друзья, это так не работает. Хотите чему-то научить ребенка – сделайте это сами.

Если вы хотите ограничить использование гаджетов, это делается так: берется корзиночка, куда складываются телефоны, и устанавливаются правила. Например, в нашей семье после 20 часов вечера никто телефонами не пользуется. Первым складывает телефон в корзинку папа как глава семьи, вторая – мама; потом детки (по старшинству). Корзинка стоит где-то на видном месте. И дети видят, что все так делают. Тогда у них не будет протеста. Не будет столько вопросов и не будет ощущения, что их наказывают, ограничивают (что мир несправедлив и их ущемляют). И если в доме будут какие-то альтернативные вещи для досуга – те же настольные игры (благо сейчас появилось очень много интересных игр), какой-то спортивный инвентарь, дети не будут так залипать в гаджетах.

– Забрать что-то, не дав ничего взамен, – бессмысленно… Это не работает.

Иногда кто-то из наших знакомых говорит, что детям с нами уже неинтересно: мы им, по сути, не можем ничего дать. В какой момент теряется эта взаимосвязь? В каком возрасте? И можно ли ее сохранить в подростковом периоде?

– Сохранить связь можно и нужно. Вопрос в том, что вы хотите от этой связи. Конечно, в подростковом возрасте детям интереснее со сверстниками. Мы не можем дать им того, что могут дать сверстники. Но вполне реальна ситуация, когда детям есть о чем поговорить с родителями. Опять же вопрос, что мы из себя представляем. Что мы знаем о жизни, чем мы увлекаемся, что мы можем с ними обсудить или рассказать им. Ведь это наши дети; они росли на нашем поле: мы их знаем, и они нас знают. Развиваться никогда не поздно. Чтобы быть интересным другому человеку (не так важно, ребенок это или подросток), нужно, чтобы у нас самих было внутреннее содержание. Тогда эта связь не прекратится. Но это никак не отнимает подросткового желания иметь свою стаю, иметь свою компанию. Иметь какие-то разговоры, в которые нас не будут посвящать. И это нормально. Наш удел – верить в детей, любить их, поддерживать и ждать, что они что-то спросят. Если мы будем им интересны, они будут приходить к нам чаще.

– Спасибо за такой интересный разговор и за ценные советы.

Уважаемые зрители телеканала «Союз»! По традиции обращаюсь к вам с просьбой поддержать телеканал. Только благодаря вашей поддержке мы имеем возможность обсуждать такие важные темы.

Ведущий Александр Гатилин