Плод веры. Искусствовед Елена Бутрова. Часть 2

К 150-летию скульптора Степана Эрьзи в ведущих российских музеях проходят выставки его произведений. В чем уникальность этого автора? Какую технику работы с деревом он изобрел? Почему важно вернуть его работы и идеи российскому обществу? Рассказывает Елена Бутрова, вице-президент Фонда имени Степана Эрьзи.

– Сегодня наш гость – Елена Бутрова, искусствовед, вице-президент Фонда имени Степана Эрьзи.

Всегда интересно общаться с людьми, которые практически всю свою профессиональную жизнь посвящают какой-то одной теме. Я общаюсь с историками, искусствоведами; они всегда заметно отличаются от тех, кто пробует многое в своей профессиональной карьере. Вы фактически посвятили свою жизнь тому, чтобы в общественное сознание вернуть память, уважение и интерес к творчеству скульптора Степана Эрьзи. Наверное, Вы не одна такая энтузиастка. Очевидно, Вы как искусствовед можете себе позволить всю жизнь этим заниматься. Но чтобы так серьезно пропагандировать чье-то искусство, наверное, нужен какой-то коллектив. Кто Вам помогает? Что в творчестве этого скульптора увлекает людей, с которыми Вы работаете?

– Вопрос очень интересный и очень непростой. Дело в том, что мой путь к Эрьзи начинался в Мордовском республиканском музее изобразительных искусств имени Эрьзи. Это настоящий дворец! Это прекрасное заведение; один из уникальных музеев скульптуры. Их, поверьте, очень мало (особенно в России). У нас лишь несколько музеев, которые посвящены коллекции работ одного великого скульптора. Там я начинала; там я впервые увидела его. Он меня, конечно, потряс. Я его полюбила. Обучаясь в Академии художеств, я брала эту тему на все свои курсовые. Я была первым человеком в истории Академии художеств России, кому разрешили писать диплом по этой теме. Эрьзя был под запретом. Было непросто описать его имя на официальном уровне, и мне пришлось бороться с этим. Я поняла, что это путь в один конец…

Проработав 21 год в мордовском музее, я многое там повидала, почувствовала. Узнала о скульпторе не просто из экспозиции, но и из архивов, из какой-то внутренней работы с экспонатами в реставрационных мастерских. У нас была большая выставочная работа… Но музей, несмотря на мою любовь к нему, имеет некие ограничения. В музеях есть традиция делать из автора некоего классика, приподнимать его на пьедестал. И порой он там немного как бы застывает. Становится неким идолом. Мне показалось интересным, что этого скульптора можно сделать (я думаю, что это правильно) интересным современникам. Он очень актуальный. Он не просто бронзовый классик, который стоит в музее за пыльной витриной.

Появились энтузиасты. В частности, это основатель нашего Международного фонда Михаил Константинович Журавлев. Человек совершенно удивительный. У него есть свой бизнес, но ему этого было мало. Однажды увидев скульптора и обидевшись на его невостребованность, он решил что-то сделать для этого удивительного человека. Продвинуть его имя, чтобы он действительно засверкал всеми достойными гранями. Судьба была благосклонна к Михаилу Константиновичу и дала ему возможность организовать Фонд.

Смысл существования фонда отличен от смысла существования музея. Я это очень хорошо понимаю. Я знаю, что такое музей. Фонд дает иные возможности, иные перспективы. Тем более фонд, основанный в Москве. Там иные информационные, экспозиционные, выставочные возможности. Сделать Эрьзю современным, интересным художником стало нашей целью. Но не только это. Дело в том, что Эрьзя всю свою жизнь колесил по свету. Он много жил в разных городах, странах; он жил на разных континентах. Разумеется, как любой большой художник, он оставил после себя большое творческое наследие. Собрать это наследие в тех дальних дебрях, куда его забрасывала судьба, музею очень трудно. Ведь музей – стационарное заведение, порой отягощенное разными проблемами (материальными в том числе). Фонд – это совершенно иная институция. Задача – собрать по миру творческое наследие Эрьзи, информацию о нем, его архивы, его неизвестные произведения.

В самом начале существования фонда нас забросило в Южную Америку. Мы работали там 10 лет. Это Аргентина, Уругвай, Парагвай. Очень далекие для любого потенциального зрителя страны. Эрьзя, оказывается, оставил там очень много информации о себе. Сохранились его работы. Но когда мы начали заниматься поисками, выяснилось, что работы Эрьзи находятся там в очень плохой сохранности. Как ножом по сердцу! Что-то надо с этим делать. Кто это сохранит, кроме нас? Ведь там он все равно был немного чужим. И в частных коллекциях, в коллекциях дальних музеев до него руки не у всех дойдут. Наверное, в первую очередь все-таки будут думать о своих, местных. Это нам показалось очень обидным. Видя, что только мы можем это сделать, мы решили спасать эти работы.

У нас в Фонде есть великолепный, совершенно уникальный реставратор Александр Николаевич Толокин, который также работал вместе со мной в мордовском музее. Он изобрел свои собственные методики консервации и восстановления дерева кебрачо (квебрахо), очень редкие. В Аргентине никто не знает, как реставрировать дерево кебрачо, которое там растет. Работая в аргентинских музеях, мы вдруг с удивлением это открыли. И наш русский реставратор показывал, рассказывал и щедро, по-русски, делился уникальным знанием о том, как же спасти скульптора.

А потом у нас возник вопрос: что же дальше? Конечно, мы бы хотели эти работы забрать себе – или выкупить их, или чтобы нам их подарили. Но ни один из владельцев не повелся на наши щедрые посулы. Тогда мы придумали вот что. Мы решили этого неизвестного скульптора донести до России. Мы стали делать слепки – абсолютно точные копии тех оригиналов, которые мы только что отреставрировали. Таким образом, за 20 лет нашего существования (в следующем году будет такая дата) мы собрали очень интересную и ценную коллекцию неизвестного Эрьзи. Спасенные нами оригиналы хранятся в очень далеких, труднодоступных музеях (например, в музее Уругвая). Нам показалось это не просто важным, но еще и очень интересным. Не скажу, что легкая работа. Очень трудно договориться с владельцами (это все-таки дальние походы) и потом все это вернуть сюда.

Как я поняла, аналогов нашему фонду в мире нет. Мы сами себе придумали эту тему и благополучно ее воплощаем. Мы попутно собираем сохранившуюся информацию. Например, архивные материалы, фотографии, воспоминания людей. К сожалению, они уходят буквально друг за другом; столько времени прошло… Архивы нужно переводить. Все они испаноязычные, франкоязычные, италоязычные. С этим тоже непросто. Но это безумно интересно.

Мы пишем книги об Эрьзе. Например, у нас есть повесть великолепного дипломата Юрия Николаевича Папорова, который знал скульптора. Он написал о нем прекрасную документальную повесть. Мы перевели ее на испанский и итальянский, сделали много презентаций в тех странах. Это тоже очень важная работа. Литература, издания на разных языках – мы это делаем! Ведь мы – международный фонд. Мы, слава Богу, можем позволить себе двигаться по свету и распространять благую весть о нашем скульпторе. Мы были в Эстонии, Черногории. Сейчас у нас будет великолепный, очень важный и очень, наверное, трудный проект в Китае. Эрьзя впервые появится в Китае! К 150-летию рождения скульптора мы решили подарить человечеству такой проект – выставку в городе Циндао (экспоцентр «Жемчужина ШОС», павильон «Россия»). Это первый прорыв Эрьзи в Азию. Китайцы тоже должны знать о нашем скульпторе. Мы очень волнуемся: как его там воспримут, что будут о нем думать…

Есть много других проектов здесь, в России. По известным причинам наша деятельность в Италии и Франции сейчас временно прекращена. Аргентина и другие регионы, где жил Эрьзя (в частности Баку, Батуми); по России он немало поездил… Нам еще хватает чем заняться.

– Вы сказали две очень интересные вещи, в какой-то степени противоречащие друг другу. Давайте их поясним. В советский период нашей истории его имя было чуть ли не под запретом. Но после своих странствий, будучи уже достаточно взрослым человеком, он сознательно вернулся в Советский Союз. И вроде бы ему даже обещали какие-то привилегии, обещали возможность проводить выставки. Почему все-таки он был под запретом?

– Это самая, наверное, тяжелая тема, связанная с биографией и творчеством Эрьзи. Самая грустная и, может быть, не до конца объяснимая. Действительно, очень много противоречий. Из Аргентины его, обласканного, благополучного, известного скульптора, срывают с места в Советский Союз. Он был одним из первых, кого начали возвращать из этого вражеского лагеря (как тогда говорили), пообещав всё на свете. У него, конечно, были условия. Он понимал, что его уровень высок. Он привык к определенному стандарту своего существования в Аргентине: постоянно был там в центре внимания журналистов, галерейщиков, музейщиков. Он знал себе цену. Ему пообещали музей в Москве, фильм и книги о нем. И Эрьзя со спокойной душой распрощался со своей второй родиной. (Он говорил: Россия – моя Родина, а Аргентина родина кебрачо.) Он покинул гостеприимную и теплую Аргентину, где прожил почти 23 года.

В Аргентине обиделись на него, не поняли. И даже пытались предрекать ему не очень хорошее существование. «Куда ты едешь?! Это совсем другая страна – уже не та, которую ты покинул». Но Эрьзя все-таки решил вернуться. (Мне рассказывали пожилые люди, что в конце жизни тянет на Родину. Что-то есть в этом…) Был мощный аргумент: «Кому здесь достанется это искусство? Оно уйдет с молотка на аукционах». Эрьзя, желая все-таки сохранить свои произведения, попытался собрать работы, привезти и подарить их советскому народу. Была дарственная, которую он написал Сталину: «Я приношу в дар советскому народу труд всей своей жизни». Было более 176 работ; также он вез с собой дерево кебрачо (как материал).

Он, конечно, ожидал теплого приема – какой был у Коненкова, когда тот возвращался из США. Встреча на Киевском вокзале, цветы, оркестр… Но ничего этого не было. Был очень прохладный прием. Был такой бюрократ Лебедев; на приветствие Эрьзи он ответил следующее: «Я сделал все, чтобы Вы здесь не появились. И вот Вы перед нами». Такая была встреча. Начались мытарства Эрьзи. Последние девять лет жизни Эрьзи здесь, в Советском Союзе, в любимой Москве, были очень тяжелыми. Пожилой человек, не очень здоровый, вырванный из привычного контекста, брошенный всеми… Конечно, он был обижен. Он пытался вернуться в Мордовию. Но, видя, как прохладно его встретили официальные лица, там тоже попытались как-то отстраниться от него. Москва не шла навстречу. Три года он не мог получить ни мастерской, ни квартиры, ни выставки. И только лишь в июне 1954 года, уже после смерти Сталина, состоялась выставка Эрьзи на Кузнецком Мосту. Это было начало оттепели.

По сути, это было уже совсем другое искусство. Реакция на эту выставку в обществе была сногсшибательная. Кто-то Эрьзю боготворил, писал о нем восторженные отзывы, кто-то ровнял его с землей. Но самое главное, что не было равнодушных. Собратьям по искусству (в лице президента Академии художеств) не мог нравиться такой ажиотаж. В выставочный зал стояли огромные очереди. Выставку досрочно закрыли через две недели. Когда мы листали книгу отзывов на этой выставке, мы получили удовольствие как исследователи. Например, там был такой отзыв: «Вчера была у Родена. Какая же уродина...» В ответ пишет студент: «Ты и есть уродина, каких не видел свет. Тебя забудет Родина, а Эрьзю – нет». Такой был диалог.

Когда выставку закрыли, она, по сути, переместилась в его мастерскую на Соколе. Соседки (до сих пор живые) вспоминали, как они, маленькие девочки, ночами стояли, ставили крестики на ладошках, чтобы не пропустить свою очередь и посетить эту мастерскую. Лучшие люди Москвы, творческая интеллигенция, журналисты, студенты… Действовало сарафанное радио – другого не было в отношении Эрьзи. Все шепотом говорили, что нужно сходить и посмотреть работы скульптора.

Мы читали отчеты соответствующих служб, которые не могли пропустить такой общественный ажиотаж. Писались отчеты об Эрьзе не очень, конечно, хорошие. Мол, к нему ходят иностранцы; студенты какие-то деньги складывают ему в коробочку… (Видя, что он бедствует, люди хоть как-то ему помогали.) Все это, конечно, не говорило в пользу Эрьзи и не придавало ему статуса благополучного гражданина. Хотя Эрьзя ничего такого не делал. Он просто хотел работать. Ему претила бесконечная суета вокруг него. Претило хождение по инстанциям. Ведь никто не похлопотал о его квартире, о его мастерской. Он три года жил на Арбате, в коммунальной квартире своего племянника, тоже скульптора, Нефедова. Жил со своей собакой и двумя кошками (он привез с собой своих друзей). Вся его семья – эти зверюшки.

Соседка по коммунальной квартире вспоминала, как она зашла в ванную и увидела, что там замешан гипс. Их странный жилец, который немного досаждал им, хотел лепить, а мастерской не было… Он пытался, пусть и создавая бытовые проблемы, что-то делать. Но люди терпели. В то время люди были добрее, отзывчивее. Они три года терпели этого странного парня с его странной компанией. С его характером, который с возрастом становился все ужаснее, с его болезнями…

Наконец на Соколе ему дали помещение под квартиру. Но он там не жил. Он жил в своей мастерской – в цокольном этаже на Второй Песчаной, дом 3 (этаж был отдан под его работы). Это было его последнее пристанище. Это была его последняя московская мастерская. Оттуда он и отправился в вечность ноябрьским днем 1959 года в возрасте 83 лет. Он родился в ноябре и умер в ноябре. Поэтому ноябрь для нас – это месяц Эрьзи.

– Вы обозначили, что в фонде решили популяризировать его творчество в том числе потому, что оно очень современно. В чем эта современность? Она в форме или в каких-то смыслах, которые там заложены?

– Очень интересный вопрос. Надо подумать об этом…

Когда мы начинали наши проекты, сами не ожидали, что будет такой резонанс. Мы объявили детский конкурс «Миры мастера Эрьзи». И 10 лет мы не можем закрыть этот конкурс. Каждый год проводится новый этап. Мы получаем огромное количество рисунков из разных городов и стран. И нас спрашивают: когда следующий конкурс? Детей нельзя обмануть: если им кто-то неинтересен, они не будут ничего делать. Десять лет дети рисуют…

Второй конкурс мы сделали уже для творческой молодежи. Это пленэрный, более серьезный конкурс «Тропа Эрьзи». В Москве мы будем делать арт-усадьбу Эрьзи для пленэров, для занятий с творческой молодежью. Мы очень рады, что Эрьзя живой, что он неоднозначный. У него большое будущее. Многие студенты стали писать о нем научные работы. Ко мне приходят из Академии Глазунова (бывшее Училище живописи, ваяния и зодчества), из академии в Петербурге, из других заведений. Молодые ребята обращаются к Эрьзе как исследователи. И это хорошо, потому что профессиональных исследователей его творчества, к сожалению, пока еще не хватает.

– Спасибо за Ваш рассказ и за Ваш труд. Действительно, это подвижнический труд – делать достоянием общественности что-либо, что без Вас было бы утрачено.

Уважаемые зрители телеканала «Союз»! По традиции обращаюсь к вам с просьбой поддержать телеканал. Только благодаря вашей поддержке мы имеем возможность общаться на такие интересные темы.

Ведущий Александр Гатилин