Плод веры. Руководитель проекта по восстановлению Знаменского храма села Яковлево Александр Воробьев. Часть 1

Как и зачем восстанавливать полуразрушенные храмы в сельской местности? Способствует ли работа активистов возрождению жизни в селах? Рассказывает Александр Воробьев, староста села Яковлево, инициатор возрождения Знаменского храма.

Сегодня наш гость – Александр Воробьев, староста села Яковлево Ивановской области, инициатор возрождения Знаменского храма села Яковлево.

– Не так давно состоялся третий форум, на котором собрались хранители храмов. Я не первый год слежу за деятельностью фонда «Белый ирис» и людей, занимающихся возрождением храмов, которые были практически разрушены или заброшены в советское время. Эти храмы чаще всего находятся, как сейчас принято говорить, в умирающих деревнях.

Как и многие, наверное, я с большим уважением отношусь к тем, кто берет на себя такой крест. Благодарю Вас за этот труд и служение. Наверняка Вы сталкиваетесь с многочисленными вопросами: «Нужно ли это вообще?» Об этом мы тоже поговорим. Но все же можете ли Вы классифицировать людей, занимающихся возрождением храмов в сельской местности, исходя из Вашего знания этого сообщества? Как люди приходят к этому? Были ли Вы на своем опыте связаны с сельской местностью? Все ли так? Вероятно, существуют люди, которые, обнаружив в Интернете информацию о сельских храмах, начинают участвовать в их восстановлении? Каковы эти истории? Есть ли какие‑то типичные ситуации, как люди приходят к возрождению храмов?

– Мне кажется, что типичных ситуаций здесь, наверное, нет. Божий Промысл приводит к этому всех по‑разному. Возможно, наиболее часто встречающаяся история – восстановление храма в том месте, которое тебе дорого. Ты там родился, жил. Это место твоих предков, которые там были. Но сейчас ты там не живешь. Однако, возможно, человек имеет духовную связь с этим местом, и почему‑то оно ему дорого.

Действительно, у меня есть опыт общения с людьми, которые так же, как и мы, восстанавливают храмы. Все приходят сюда по‑разному и с разной мотивацией. Но вот в нашем случае тот храм, который мы восстанавливаем, для меня – это действительно родное место, родное село.

Хотя, скажем так, исторически это не родовое гнездо: я живу в селе Яковлево с детства, несмотря на то что я москвич и родился в Москве. Мой дедушка купил дом в этом месте еще до моего рождения, и меня привозили туда на летние каникулы. В этом месте я познакомился со своей будущей женой, хотя она тоже из Москвы. Так сложилось, что это место стало родным уже и для моих детей. А родное место должно быть украшено и не должно находиться в запустении. Поэтому мы пришли к решению, что храм нужно восстанавливать.

– Давайте сравним село из Вашей памяти, Вашего детства и село сейчас. Наверняка Вы ездили туда не только в детстве, но и периодически посещали это место потом. Возможно, на Ваших глазах происходили какие‑то процессы? С чем это было связано и насколько это типично для российских деревень?

– Процессы, конечно, происходили не самые хорошие, потому что людей в селе становится все меньше. Оно постепенно вымирает. Домов становится все меньше: они выгорают, гниют. Однако появляются интересующиеся люди, которые, убегая из городов, возвращаются в село и хотят там жить.

Но в нашей местности нет работы. Поэтому полноценно жить и работать на месте достаточно трудно. Это возможно для тех людей, которые связаны с удаленными профессиями и могут работать удаленно. Село постепенно угасало. Если взять совсем старые исторические документы по нашему селу, там было до тысячи прихожан‑причастников…

– Насколько сейчас сообщество, село, Вы – староста этого села – объединены чем‑то? Или все, как обычно, особенно в городах, живут сами по себе?

– Объединение людей – это одна из наших задач, которой мы активно занимаемся. Возрождение храма в том числе – про объединение людей. У нас даже был проект восстановления храма, который поддержал Фонд президентских грантов. В 2025 году мы получили два небольших гранта по миллиону рублей. Один из этих грантов был направлен на проект по сплочению людей. Мы так его и описывали: люди живут разрозненно, каждый занимается своим делом. Конечно, мы более или менее знаем друг друга, но нет общего дела, места, где могли бы встречаться односельчане. Когда‑то давно был клуб, своя школа. Но сейчас таких объектов, мест, где люди встречаются и что‑то делают, нет.

Здесь мы как раз собирались на совместные субботники: убирали вокруг храма, строили мостки, ремонтировали дороги. В том числе мы устраиваем совместные праздники, чаепития, гулянья. Это все, конечно, объединяет людей. Чувствуется, когда кто‑то попал в беду: например, если случился пожар, не дай Бог, у кого‑то. Люди друг другу помогают, друг о друге помнят и знают.

– Как формируется это сообщество? Я так понимаю, Вы были инициатором сплочения людей. Есть ли еще активные люди или все держится только на одном человеке? Вы что‑то задумали – это происходит. Вы уехали, Вас не будет – никто сам не соберется?

– Я думаю, что везде по‑разному. Так сложилось, что у нас есть небольшая инициативная группа, которая занимается всей организационной частью. Но от людей могут приходить разные идеи по различным событиям, встречам, мероприятиям. То есть мы собираемся, иногда кто‑то что‑то предлагает, совместно это обсуждаем – насколько этой инициативе быть или нет. Но потом инициативная группа берет в свои руки реализацию этой идеи и воплощает ее в жизнь.

– Вы так оптимистично рассказываете о жизни… У наших телезрителей, конечно, возникнет вопрос: чем же Вы занимаетесь, что можете тратить время на возрождение храма, хотя Вы коренной москвич?

– По профессии я IT‑технопредприниматель. В принципе, моя деятельность позволяет работать удаленно. Все теплое время года я провожу в селе Яковлево. Регулярно там бываю и зимой, приезжаю как минимум раз в месяц, а в теплое время года нахожусь там постоянно. Честно говоря, эта деятельность отнимает довольно много времени. Это серьезный пласт жизни.

– По сути, это жизненный план для подвижника‑одиночки. Вы не можете перевезти туда семью: там негде учиться детям, нет доступной медицины и магазинов. Наверное, на Вас сейчас смотрят наши телезрители, которые тоже живут в небольших поселениях, и говорят: «Ну, может себе позволить, молодой еще, зарабатывает удаленно. Но с семьей‑то как там жить?»

– Да, с семьей мы замечательно живем все лето. У меня учатся в институтах две старшие дочки, а сын – в седьмом классе школы, в Москве. Здесь мы не можем никуда деться. Стараемся выезжать туда на каникулы, майские праздники. Можно даже сказать, что мы с супругой планируем свою жизнь так, чтобы после того, как дети вырастут, жить там, а не в Москве. Как мне кажется, жизнь в городе больше для молодых, а с возрастом все‑таки больше тянет к земле.

– Ваши дети, скажем так, не скучают три месяца в глухом селе? Чем они занимаются? Не говорят ли: «Папа, давай поедем куда‑нибудь на курорт»?

– Это зависит от социума. Допустим, у сына очень большая компания его возраста – они очень активные, и им весело. Девчонкам постарше, конечно, похуже. Для самой старшей дочки практически нет компании ее возраста. Сейчас она уже не настолько часто там бывает, хотя с детства мы все очень любим это место.

С детьми помладше мы организовываем всякий досуг. Этим летом мы очень активно занимались с ними. Мои мама и жена – регенты. Все лето они занимались с детьми детским хором. Они поют у нас на молебнах, выступают на концертах. Это был второй грант из Фонда президентских грантов – в том числе это про социальную инициативу: занятия с детьми, чтобы занимать их и им было где проводить время.

Мы восстанавливали внутреннее пространство храма, чтобы дети могли там заниматься, петь на богослужениях, выступать.

– То есть у детей не возникают вопросы: «Зачем тратить время, силы, средства, видимо, в том числе личные, на что‑то, что в перспективе непонятно кому будет нужно?» Я имею в виду со стороны детей. Как они относятся к Вашей деятельности?

– Возможно, у них и возникают эти вопросы, но вслух нам они об этом не говорят. На самом деле дети очень активно принимают участие в различных мероприятиях; например, в субботниках. Этим летом у нас было много субботников. Возможно, мы даже немного перегнули и уже утомили жителей. Дети очень активно помогают. Мы привозили кирпич, таскали его всем селом в храм. Выстраивались в цепочку, хватали, как муравьишки, и таскали.

Также уборка в храме: нападал строительный мусор, надо это все убрать. В храме дети залезали на леса, отбивали старую штукатурку, чтобы расчистить и побелить все. В общем, они сами довольны, объединяются в группы, команды и сами действуют. Молодцы. Им интересно, тем более у нас была старая кровля, старинные кованые гвозди. Им тоже это было интересно. Собирали в свои коллекции.

– Это большое дело – заинтересовать чем‑то детей, отвлечь их от гаджетов.

– У нас был интересный случай. Это было, по‑моему, в прошлом году. Мы только начинали проводить первые большие субботники. Сейчас занимаемся нашим храмом уже три года. К нам приезжали ребята, люди из соседних сел. Из соседней деревни к нам приезжали ребята на мотоцикле. В какой‑то момент они спрашивают: «Когда приезжать в следующий раз?» Мы говорим: «В следующую субботу, у нас будет субботник».

Мы уже несколько часов трудимся, думаем: «Что‑то ребят нет и нет». Вроде сказали – приедут. Потом смотрим: приходят измученные, мотоцикл тащат на себе. Говорят: «У нас по пути кончился бензин, несколько километров тащили к вам мотоцикл, чтобы тут поработать». Все‑таки попадаются иногда такие замотивированные люди.

– Я слышу от разных людей, которые пытаются возрождать храмы, что местные жители без особого энтузиазма относятся к этому. Часто говорят: «Село умирает. Что теперь будем делать? Туда ему и дорога». Молодежь уезжает, как в вашем случае. Если приезжают даже из окрестных сел, то как они к этому относятся?

– Да, такое есть, но, мне кажется, не у нас. Тут несколько моментов. С одной стороны, честно скажу, у нас практически не осталось местных жителей. Те, что сейчас живут в селе, в основном приезжают из других мест; есть всего несколько домов, где живут постоянно. Например, у нас есть пожилая семья: одна бабушка с дедушкой. Они живут там постоянно и очень ждут, когда в храме начнется литургия, потому что эта бабушка в детстве крестилась в этом храме. Я очень надеюсь, что этой весной, в мае, состоится первая литургия за прошедшие сто лет, люди смогут исповедоваться и причаститься.

Однако у всех людей разная мотивация. Есть те, кто приводит к нам на субботники своих взрослых уже детей и внуков. Но есть и другие. Я не скажу, что это воинствующие атеисты, просто неверующие люди. Они приходят с целью восстановления храма как объекта культурного наследия: «Наши отцы, деды, возможно, почему‑то ломали это при Советской власти. Но это же культурное достояние. Мы хотим, чтобы нашим детям здесь осталось что‑то ценное». Есть такая точка зрения.

– Насколько сохраняется память об истории храма у местных жителей? Или это узнавали в архивах?

– Что‑то мы собираем у местных жителей, многое достаем из архивов. У нас была интересная история храма. Он закрылся перед войной, в конце тридцатых годов, во времена гонений. Нашего священника перевели недалеко от нас: в храм села Антилохово – родины Митрофана Воронежского. Но при нашем храме была небольшая сторожка. Там остались жить три монахини. Наши бабушки, пожилые люди, говорят: «Священника мы уже не помним, но эти монахини пускали нас в храм. Там был иконостас, иконы… Мы помним все это убранство». Мы очень многое почерпнули из этих рассказов.

Также нашли много исторических документов. Много самых первых источников мы смогли найти, потому что раньше наша земля входила в суздальские. За наши земли было много судопроизводств между разными суздальскими монастырями. Например, судились между собой Покровский женский монастырь и Спасо‑Евфимиев монастырь. Там мы нашли первое упоминание о нашем селе – год 1550‑й. Кто‑то судился за наши земли из‑за рыбных вотчин, кто‑то – из‑за развитого бортничества (в лесах добывался мед). Там были упоминания нашего села.

– Вы заговорили о советском периоде: часто здания храмов использовали под какие‑то бытовые нужды. У вас как это происходило?

– Я помню из детства: там паслись лошади. Но, видимо, они там не паслись, а скорее содержались. В нашем селе был свой совхоз, большая ферма: 150 голов скота, были лошади – они обитали в храме. Говорят, было зернохранилище, но я его не помню.

– Можете описать тот момент, когда Вы окончательно решили, что входите в это дело? Наверное, это серьезное решение, я примеряю на себя. Ведь до какого‑то момента у Вас не возникало этого желания?

– В нашем селе исторически почитается Смоленская икона Божьей Матери, несмотря на то что храм в честь Знамения. И День села у нас на Смоленскую – 10 августа. Не скажу, что каждый год, но регулярно у храма были либо молебны, либо акафисты на этот праздник. Если батюшка, который нас окормлял, мог приезжать из соседнего села – был молебен, если нет, то люди сами собирались, читали акафисты. Иногда мой дедушка, который как раз купил в этом селе дом в середине семидесятых, что‑то организовывал, потом мама.

Последние несколько лет каждый раз после акафистов, на которые приходило все больше людей, мы думали, что надо бы восстанавливать храм. И каждый раз мы собирались у храма, смотрели печально: «Что делать?» Были идеи поставить временный храм, переоборудовать дом и служить там. Нам уже отдавали деревянный сруб для деревянного храма, но как‑то это все не складывалось.

В 2022 году мы собрались на молебен, после которого я взял на себя смелость и предложил: «Дорогие односельчане, надо начинать что‑то делать». Это был самый первый шаг, после которого я поехал в епархию и спросил, что можно сделать. Через нашего благочинного записался на прием к владыке. Приехал к нему, пообщался. Владыка говорит: «Вы подумайте над вариантами». Тогда еще было непонятно: возможно, деревянный или модульный храм. Он сразу обозначил вопрос о том, как планируется сбор средств: «Вы же их будете собирать? Это все должно быть прозрачно. Поэтому нужно зарегистрировать приход и делать это все через приход».

Приход – это юридическое лицо, которое возглавляет настоятель храма. Постепенно, в течение, наверное, полугода после нашей встречи с владыкой, мы организовали этот приход с юридическим отделом епархии. Это потом нам, кстати, очень помогло. Наличие прихода как юридического лица, некоммерческой организации, в том числе помогло нам участвовать в грантовой программе от Фонда президентских грантов.

– Давайте поясним, потому что наверняка кто‑то так же, как и вы, ходит вокруг своей полуразрушенной церкви и думает: «Когда же кто‑то придет? Насколько это сложно?» Потому что многие говорят: «Я это не потяну. Столько бумаг… Где‑то средства искать…» Если это юридическая организация, то какая форма и насколько это действительно просто организовать и довести до конца?

– Регистрация прихода как юридической организации делается через органы юстиции и налоговую. Есть момент при регистрации: нужно собрать людей (раньше, по‑моему, было двадцать человек, сейчас десять), которые будут являться учредителями, но основной учредитель прихода – это епархия. Нужно пройти определенные процедуры, подготовить устав, хотя для Православной Церкви он типовой. Юридическая служба епархии в этом случае нам помогла, так сказать. Тем, кто хочет этим заняться, очень важно начать с общения со своим священником, если он есть.

Если у вас нет священника – нужно найти благочинного в вашем районе. Как правило, по районам есть благочинный – он отвечает за организационное устройство в своем благочинии. После этого через благочинного мы записались на встречу с владыкой в епархию. Потому что все серьезные решения принимает владыка – епископ вашей епархии.

– Мы продолжим наш разговор в следующей программе и поговорим более подробно о том, какие действительно шаги предпринимать, как развивать это с точки зрения собственности. У меня будут вопросы: как привлекать людей, средства. Наверное, многих наших телезрителей ваш опыт, возможно, вдохновит и на собственные дела.

Ведущий Александр Гатилин