Плод веры. Протоиерей Александр Доколин

Протоиерей Александр Доколин, настоятель храмового комплекса Подворья Патриарха Московского и всея Руси при Центральной клинической больнице святителя Алексия, митрополита Московского, рассказывает о своей светской карьере и приходе в Церковь, о работе директором церковного детского дома и служении на Подворье Патриарха при единственной в России церковной больнице.

– В одной из бесед с прихожанами Вы сказали такую интересную фразу: «Первый ответ, который мы будем держать на Страшном Суде, – за семью». Почему Вы так сказали? Можете ли как-то это аргументировать?

– Само Священное Писание и Откровение Божие о жизни человека на земле говорит о том, что наше спасение – в Церкви Христовой, и Церковь определяет семью как «малую Церковь». Поэтому, естественно, раз я живу в семье, это и будет мой ответ перед Богом на Страшном Суде. Священнику еще сложнее: ему придется отвечать и за приход и за своих духовных чад. А в семье муж будет отвечать не только за себя, но и за жену и детей, за то, как их воспитал. Это серьезный ответ. Не за трудовые показатели, не за те или иные подвиги человеческие, а именно за семью! Это действительно единица, в которой человек находит спасение и реализует ту полноту любви, которую Господь вложил в него.

– Насколько я знаю, Вы достаточно часто проводите встречи и беседы, посвященные именно воспитанию детей, и, насколько я понимаю, даже сформулировали какие-то основные принципы воспитания. Если коротко, как это можно обозначить?

– Это не совсем так. В моей жизни был период, когда я 10–11 лет был директором сначала приюта, потом детского дома, который был государственным, а потом его учредителем стала Русская Православная Церковь. Поэтому у меня чисто жизненный опыт. Я сам семейный священник, из белого священства, не из монашествующих.

– Сколько у Вас детей?

– На момент, когда я был директором детского дома, было пятеро детей. Сейчас у меня четверо: один по болезни умер в возрасте двадцати одного года, он был инвалидом детства по астме. Это очень тяжелое заболевание, и в кризисный момент заболевания у него просто не выдержало сердце, он скончался. Сейчас у меня четверо дочерей, старшая уже вышла замуж, у нее трое детей. Первенца они назвали как раз в память о брате, нашем с матушкой сыне, – Алексеем.

Опыт у меня практический, и меня действительно приглашают на курсы предполагаемых усыновителей, где я провожу беседы продолжительностью 3-3,5 часа. Мы беседуем на тему особенностей детей, которых они хотят взять в семью. Я делюсь практическим и, как пастырь, церковным опытом. Курсы длятся около двух месяцев, и я прихожу на встречи раз в два месяца. Это церковные курсы. Хотя они, безусловно, имеют государственную аккредитацию, но существуют при церковной организации – Марфо-Мариинской обители. Так что москвичи вполне могут туда обратиться. На курсы приходят совершенно разные люди: и светские, и священники, семейные, те, у кого есть свои дети или нет, но есть желание взять на воспитание маленького члена нашего общества, чтобы он обрел семью и мог прийти к Богу. В основном, конечно, приходят церковные люди.

– Такие школы приемных родителей есть в каждом регионе, в каждом городе, в каждом населенном пункте. Но так как многие наши телезрители физически не смогут прийти на Ваши занятия, поделитесь своим опытом: в чем основные принципы, отличия детей, которых приемные семьи собираются взять из детских домов?

 – Мы уже сказали в начале беседы, что будем держать перед Господом ответ за семью. Поэтому люди, которые хотят взять детей, должны реализовать эту цель в той семье, которую они создают для этого ребенка. Создать не просто атмосферу, а действительно церковность. И главный принцип – Господь должен пребывать в этой семье. Конечно, очень важно, чтобы все уровни этой семьи были едины в Духе Святом: бабушки, дедушки, мама, папа (где кто есть).

Начинать, безусловно, надо с самих себя. Должно быть единство родителей: они должны жить церковной жизнью, таинствами, молиться. И я советовал по опыту детского дома, который вполне переносится на семью. Например, одной прихожанкой храма Царевича Димитрия (детский дом как раз окормлялся этой общиной, а владыка Пантелеимон был духовником этого детского дома) была написана молитва для воспитателей о воспитанниках. Каждый, кто устраивался на работу, получал текст этой молитвы. И мы включали ее в свое утреннее и вечернее молитвенное правило. Конечно, родителям надо обязательно молиться, обязательно духовно окормляться.

Жизнь не должна быть какая-то искусственная, насильная. Нельзя насильно загнать ребенка в храм. Когда он маленький, он еще послушается, для него это как игра, все очень интересно, все умиляются, а в дальнейшем для него такая жизнь закончится. Владыка как раз очень переживал, что одно преподавание традиционных дисциплин в воскресной школе, таких как Закон Божий, Ветхий Завет, Новый Завет, не дает живого общения с Богом. Родители, которые пришли в Церковь, это выстрадали. Мы с моей матушкой тоже выстрадали приход в храм. А как это передать дальше? Просто тащить детей за руку – это ничего не даст. И конечно, у детей должны быть интересы, и в их рамках церковные, естественные интересы.

В этом году на Пасху исполнится двадцать лет со дня моей иерейской хиротонии. Молодым священником я много ездил в миссионерские поездки. Мы ездили небольшой группой, человек десять-пятнадцать, где все были задействованы. Ездили и на Сахалин, и в Хакасию, и в Архангельскую область, и в Карелию, посещали совершенно разные точки нашей страны. И одна из целей была – показать местному населению, что к ним из Москвы приехали не исключительно катехизаторы и миссионеры, а обычные люди, которые так же поют, так же кушают, одеваются, как и они, но не включают в свою речь мат, пошлости. Они готовы ставить спектакли на совершенно обычные темы, и на церковные сюжеты, и нецерковные, и исторические. То есть дать возможность увидеть, что люди, живущие христианской жизнью, – это нормальные люди. Вот такая проповедь должна быть и в семье, и, повторяю, начинать родители должны с себя, тогда это будет выстраиваться.

Когда дети были еще маленькие, я был мирянином. После воскресной школы в храме Царевича Димитрия всегда организовывалась небольшая трапеза, и я очень благодарен владыке за это: люди после службы могли перекусить и отправиться дальше по своим делам. А иногда мы сами брали бутерброды и термосы, выходили на какой-нибудь станции метро в старой Москве, и часа два-три я гулял с детьми, рассказывая им о столице. Им это было интересно. То есть воскресный день для них становился действительно праздником. Мы заходили в храмы, где-то попадали на чтение акафистов, где-то шел молебен. Зашли как-то в храм иконы «Всех скорбящих Радость», где отец Олег Стеняев вел огласительную беседу, постояли, послушали, детям было интересно.

Воспитание в семье – это пот, кровь, труд. Воспитание детей – одна из составляющих того, чем спасется мать, потому что она преемник Евы, куда ей деться: чадородием спасется, а не работой.

– Я читал Вашу биографию, очень интересно. Вы специалист в технических науках, окончили очень серьезный технический вуз. Расскажите, о чем Вы вообще мечтали в детстве, почему стали специалистом именно в технических науках, кто Вы по профессии, чем занимались и как пришли в Церковь?

– В советское время в анкете была такая графа: откуда вышел человек. Там писали «служащий» и так далее. Я был «синим военнослужащим». Мой папа был человек очень собранный, пунктуальный, ответственный, и эти стороны проявляются в точных науках, там непросто растекаться мыслью по древу. Поэтому с детства очень любил математику, мне это все было любо. Я окончил серьезную физматшколу № 2 в Москве, после которой многие мои друзья поступали на физтех, куда поступил и я. Конечно, тогда это было, скорее, стадное чувство, но там я понял, что поступил куда надо.

– А какая специализация?

 – У меня была газовая динамика и гидродинамика, физика плазмы. Это были расчеты по физике на вычислительных машинах, не экспериментальные, но как раз в области физики. Сама система физтеха базируется на институтах Академии наук, и я попал в структуру Академии наук – один из центральных вычислительных центров. Он так и назывался – «Вычислительный центр Академии наук». Директором тогда был ныне почивший академик Анатолий Дородницын. Там я поступил в аспирантуру, защитился, то есть имел степень кандидата наук. Но учился, уже работая на заводе. Пришел в конструкторское бюро министерства авиационной промышленности (тоже интересное направление), где было прикладное проектирование газовых турбин, оптимизация профиля лопаты газовой турбины. То есть я окончил физтех и уже работал в прикладной области.

– В какие годы?

– В 1975 году я окончил школу, в 1981-м ­­–­ институт, в 1984–1985 годах поступил на завод и проработал там десять лет в конструкторском бюро. В последние годы работал уже на совместном советско-швейцарско-шведском предприятии «ABB», где занимались модификацией газовых турбин.

В эти годы произошел переломный момент. Я не был крещен в детстве, видимо, это было связано с тем, что у меня военная семья, папа, естественно, был партийный. Ездили по гарнизонам и в какой-то момент осели в Москве. Когда я создал свою семью, то матушка у меня тоже была некрещеная. Родилась старшая дочь, потом сын, потом вторая дочь, и когда сыну было три года, выяснилось, что он тяжело болен. Мы начали ходить с ним по врачам. И одна из врачей (в дальнейшем я пригласил ее в наш детский дом, когда стал его директором) сказала:

– Что же вы лечите сына, а сами к Богу не обращаетесь?

– А как это можно сделать?

– Надо креститься.

И вот тогда моя матушка и дети крестились, а я не был крещен. Но я исправно, как послушный муж, водил их в храм. Леша до десяти лет у нас не ходил, только на коляске мог перемещаться. Крестились они в известном московском храме Живоначальной Троицы на Воробьевых горах, мы недалеко живем. Я их туда отвозил на коляске, садился на скамеечке, а они молились в храме, потом выходили (я не знал, что они там делали, для меня это было сокрыто), и мы ехали домой.

Как-то осенью мама подруги моей старшей дочери сказала: «Сейчас открылся новый храм в Первой Градской больнице, там небольшой приход, и службы идут тихо, спокойно. Не начать ли нам туда ходить?» Мои дети и матушка впервые туда попали, и я тоже исправно начал ходить. Храм только-только передали, вместе с небольшими помещениями в подвале. Я стал разговаривать с мужчинами, которые дежурили там, сторожами, и они меня привлекли в помощь в разборке помещений. Мы разбивали заложенный подвал, выносили мусор.

Потом я начал ходить туда на огласительные беседы и уже, пройдя их, принял крещение. Не сразу я понял, что крестился на Сретение Господне, то есть в этот праздник действительно произошла моя встреча с Богом. Удивительно! Это был 1992 год. Через три года меня рукоположили в дьякона, а еще через полтора года – в священники.

Вот так Господь сохранил меня в чистоте для служения престолу Божию. Когда я стал воцерковляться, то начал понимать, что мое служение идет не во славу Божию и не на славу Отечества, потому что я работал в совместном предприятии и все труды уходили за границу. Да, платить стали хорошо, потому что было перестроечное время, 90-е годы, когда мы сидели на воде и хлебе, в нашей семье ничего не было, а тут появились какие-то деньги, мы могли поехать куда-то отдохнуть. И тогда я спросил отца Аркадия (до епископства он был протоиерей Аркадий Шатов), возможно ли послужить во славу Божию в Церкви? И в этот момент как раз возникла необходимость в директоре приюта детского дома. Он говорит: «Есть возможность – переходи. Перейдешь?» Я говорю: «Хорошо, как благословите». Я перешел. Так я стал служить на церковном поприще. И там владыка Пантелеимон благословил меня принять сан – я стал дьяконом, а через полтора года, в 1997 году, на Пасху, стал священником в храме Царевича Димитрия. Я нес церковное послушание директора детского дома, имел сугубое попечение о домовом храме во имя святых Веры, Надежды, Любови, Софии, который находился в детском доме, и, естественно, был клириком центрального храма Царевича Димитрия.

– Какую роль в Вашей жизни сыграл тогда протоиерей Аркадий, ныне владыка Пантелеимон?

 – Во-первых, он меня родил духовно. Огласительные беседы я проходил как раз у той прихожанки, которая написала молитву для детского дома, – Оли Комаровой. Замечательная была прихожанка, она неожиданно погибла в автомобильной катастрофе. И отец Аркадий меня крестил, то есть я принял крещение от его рук. Это было в 1992 году, в субботу, а через воскресенье я венчался. Я пришел, даже не зная, что это такое. В этот день венчались три пары. Я стал прихожанином храма Царевича Димитрия, эти пары тоже приходили несколько лет, а потом наша связь потерялась.

В дальнейшем, когда детский дом чудесным образом стал церковным, перешел из государственного статуса, меня благословили, и я стал здесь настоятелем патриаршего подворья, здесь началось как бы самостоятельное служение. И я еще год совмещал директорство и настоятельство, а потом уже полностью передал дела другому директору.

– Вы сказали, что передача детского дома Церкви была практически чудом. Я прочитал, что помимо молитвы о воспитанниках была написана еще молитва о начальствующих. И Вы очень осторожно рассказывали об отношениях с государственными структурами, когда детский дом был передан Церкви.

 – Детский дом возник в 1994 году, это было время, когда на территории Москвы было очень много сект. Он располагался и сейчас располагается в здании детского садика. В свое время этот детский садик был передан корейской миссии, но они в чем-то, скажем так, проштрафились перед властями предержащими, поэтому первый этаж был у них изъят, а второй сохранили за корейцами. Первый этаж передали детскому дому. Помещение – это всегда очень важно, тем более в городе Москве. Это не просто дорого, а вообще дефицит. Поэтому общине его не отдали, а структуру создали. И, пока шли какие-то свои неурядицы в руководстве округа, директором приняли того, кого предложили. А предложили меня. Потом выяснилось, что я человек хотя и номенклатурный, но не «свой»: я стал дьяконом, священником. Более того, там есть храм. Это вообще нонсенс в системе образования: храм в детском учреждении. Закрыть – скандал: первый российский храм, закрытый при перестройке, прозвучит нехорошо. Уволить меня тоже вроде как не получалось. А потом просто привыкли, я был как «свой среди чужих». Уже говорили: «А у нас есть директор-священник», на меня уже показывали как на слона, которого «по улицам водили». Главное, что дети не страдали от этого. Я, конечно, там ходил в светском, это было необходимо для сохранения атмосферы. Если были службы, тогда, безусловно, уже надевал священническую одежду.

Мы понимали, что при такой структуре дети все равно имеют небольшое влияние со стороны государства в плане отдыха, школы. Нас заставляли отдавать детей, ехать куда-то отдыхать. И лучше было бы, если учредителем была Церковь. Но все упиралось в то же помещение, о чем я и говорил.

Как-то на каникулах (это было в 2002 году) мы были в Псково-Печерском монастыре. Мне не удалось встретиться с отцом Иоанном (Крестьянкиным): он был в немощи, устал очень и не встретился со мной. Но его келейница Татьяна Сергеевна предложила: «Напиши письмо». Я написал письмо, где одним из моментов был как раз детский дом. При отъезде она передала его ответ, который хранится у нас в семье. Он написал, что надо обязательно переходить в церковные структуры, там оставаться нельзя, и «я буду молиться». Это было в марте. А в мае меня вызвали в городской департамент и сказали: «Мы делаем вам предложение: не хотите ли вы перейти в негосударственный статус, церковный?» Я считаю, что это чудо произошло по молитвам отца Иоанна. На то, чтобы все это оформить, ушел год, надо было и устав сделать, и недвижимость перевести. Тем не менее это произошло, и тогда я уже мог спокойно перейти в церковное служение по сану, как благословила Церковь.

– Чем отличается атмосфера церковного детского дома от тех государственных детских домов, в которых Вы наверняка бывали? В любом случае с 1994 года Вы фактически возглавляли детский дом и создавали определенную атмосферу. На что Вы обращали в первую очередь внимание?

 – Я не бросал бы камни в саму структуру, и в первую очередь в тех, кто работает в детских домах. Это очень тяжелый труд и в основном неблагодарный. Там работают не только энтузиасты, а люди, которые любят детей. Но сама атмосфера, в которой воспитываются дети, конечно, не дает того источника, который позволял бы ребенку как личности, как созданию Божьему не только отвернуться от зла, но и устоять, приобрести какой-то совершенно другой навык. В обычном государственном учреждении это либо невозможно, либо крайне тяжело. Мы как раз старались показать детям радость общения с Богом и как жить чисто. У нас был домовый храм, дети каждое утро начинали с молитвы в нем, дверь в храм всегда была открыта, даже ночью. Было особое детское правило, очень простое: «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородице Дево, радуйся», «Ангелу Хранителю» и молитвы о родных и близких.

Никто не скрывал имена родителей. Если надо было искать родителей, то искали. Дети должны были знать, потому что человек не должен быть безродным и заменить родных на «люби батюшку, духовника, всех остальных забудь» неправильно. Русский человек имеет отчество. Отчество – это родители. Это всегда было открыто детям, мы за этим следили.

Те пороки, которые дети, к сожалению, приобретали в среде нецерковной, мы, безусловно, старались как-то пресекать. Дети сложные. Были и побеги, кому-то хотелось просто прийти, переночевать, немножечко отоспаться, отогреться – и дальше в бега: ну совершенно другая жизнь у человека. Чем ребенок младше, тем легче передать добрый навык, но мы же не выбирали, это было государственное учреждение. К нам поступали дети и двенадцати, и четырнадцати, и шестнадцати лет, и поступали они не от хорошей жизни. А отказаться мы не могли: кого давали по путевке, того и брали.

Ведущий Александр Гатилин

Записала Екатерина Самсонова