Святые, ведущие на небо. Часть 6. Что такое Синаксарь. Священник Константин Корепанов

– Мы продолжаем вводные беседы, чтобы подготовиться к чтению житий святых. В прошлый раз мы говорили о том, что все святые – и мы, как предполагается, – живые камни Церкви. А раз мы живые камни Церкви, у нас есть одна очень маленькая, но необходимая задача: стать святыми. Мы опираемся на опыт святых, на их жизнь, на предыдущий опыт жизни верующих людей. И нравится нам это или нет, мы должны стать святыми, потому что других среди живых камней Церкви нет. Канонизированы они или не канонизированы, с известными именами или неизвестными, как замученные во время Восстания боксеров христиане Китая, – тем не менее это строение созидается Духом Святым. И только святые могут лечь в стену, колонну, крышу этого Божьего строения. Других вариантов нет.

А это значит, что если мы не последнее поколение христиан (кто его знает, когда все закончится), если мы все-таки не черепица на крыше и на листовое золото никак не похожи, то нам нужно передать веру следующему поколению. Нам нужно стать людьми, про которых напишут синаксари – жития святых. Конечно, не завтра и даже не через тридцать лет, но напишут обязательно, если мы не последнее поколение. Это будет опыт жизни святого человека.

Конечно, все сейчас улыбнулись, посмеялись. А что, Федор Ушаков так прямо и собирался быть святым? Он был обыкновенным человеком, жил, как все тогда жили. Обыкновенный мальчик, безумно храбрый человек, но по-настоящему верующий во Христа, в отличие от многих других безумно храбрых людей. Обыкновенный моряк, обыкновенный капитан, обыкновенный адмирал – таких много. Он вовсе не собирался никому ничего передавать, он просто служил своему Отечеству до тех пор, пока мог. Когда не смог – пошел и умер как должно христианину. Он канонизирован.

Его современник, Александр Васильевич Суворов, – совершенно такой же человек, с одной поправкой: в отличие от Федора Ушакова он был женат, что не совсем вписывается в иконографический сюжет святого человека. Но во всем остальном он точно такой же. Он вполне мог никогда ни о какой святости не думать, тем не менее на него опиралось несколько слоев последующих офицеров, служивших своему Отечеству. Как говорится в фразеологизме: за Бога, Царя и Отечество. Суворов пока не канонизирован, но материалы для канонизации собираются, потому что это был необыкновенный христианин, необыкновенный полководец, необыкновенный человек.

Для него Христос был тем знаменем, за которым он шел, Тем, Кто вдохновлял его на безумные, сумасшедшие подвиги. Но совершал он их не во славу свою, во время любого подвига в первую очередь думая о простом человеке. Не о каком-нибудь вельможе, сидящем на престоле или снующем около него, а о том человеке, который с ним в окопах, или у Измаила, или с которым штурмует какой-нибудь хребет в Альпах. Это тоже христиане. Суворов вовсе не думал, что когда-то будут собирать материалы на его канонизацию, он просто жил честно и прямо, мужественно и твердо, с верой во Христа, идя за Христом. Но он своим живым образом, своими словами, которые люди читали, поспособствовал тому, что, по крайней мере, два поколения следующих за ним офицеров повторили его жизнь и его подвиг. И благодаря мужеству этих офицеров мы все-таки победили в Отечественной войне 1812 года. Иначе неизвестно, что было бы.

Мы не думаем о том, что про нас будут писать жития святых, это нам не нужно. Нам крайне необходимо стать живым камнем Церкви. Нам крайне необходимо, опираясь на подвиг предыдущих святых, на их свидетельство, на их образ жизни, подражая хоть чему-то в их жизни и идя за Христом, воплощая в своей жизни Его слово, прожить свою жизнь до конца. Больше ничего не надо. Просто опираясь на опыт предыдущих свидетелей, прожить свою жизнь по-христиански, умереть по-христиански.

Не надо писать дневники для того, чтобы они легли в основу нашего будущего жития. Речь совсем не про то. Речь про то, что мы должны осуществить в своей жизни слово Божие, как это получилось у предыдущего поколения. И очень здорово бы, если бы мы кому-то, хоть шепотом, сказали: «Знаешь, иди вот так и будешь со Христом». Если хоть кто-то нам поверил, на нас оперся и сказал: «Ладно, я попробую», – значит, мы действительно стали живыми камнями Церкви. Это лучшее, что может случиться с человеком, в этом и есть смысл жизни каждого: успеть опереться на предыдущее поколение облака святых и передать последующему поколению хоть что-то от предыдущих.

Слова не помогут. Вот мы сколько слов говорим, а не слишком-то много людей побежало в церковь. Люди откликаются на опыт предыдущих поколений: и третьего ряда от нас, и двести тридцать третьего ряда от нас. Все эти поколения откликались только на опыт, на слово, подтвержденное опытом. Ничто другое не работает. И вот этой нашей принадлежностью к жизни, тем, что мы живые камни Церкви, мы и предохраняем мир от гниения и тления. Мы становимся солью земли, светом миру. Потому что соль не наша и свет не наш, но мы пропитались этой солью и поймали этот свет, который дошел к нам от предыдущих поколений.

Никто никогда ничего не строит на воздухе. Волшебный замок Лапута строили не на воздухе, просто этот замок когда-то поднялся вверх. Все строительство начинается с нулевой точки. Нулевая точка – это Христос. Мы не жили во времена Христа, и у нас единственный способ дотянуться до Него – это опереться на тех людей, которые на Него оперлись. Мы сохраняем преемственность, свидетельствуем о ней и передаем ее. И преемственность есть критерий того, что мы не напрасно проживаем свою жизнь, что мы действительно приняты и включены в домостроительство спасения человеческого.

А поэтому очень важно, что и на нас сбываются слова Послания апостола Павла к Колоссянам (Кол. 1, 24), где он говорит о том, что восполняет недостаток в плоти своей скорбей Христовых за Церковь. Это о том, когда мы переживаем какие-то скорби как верующие люди. Их можно принимать не просто так, как мы любим говорить: «За что мне это? Что я такого сделал? Чем я виноват? Что во мне не так?» Всё так. Церковь растет в истории, и каждый живой камень этой Церкви обтесывают. Если это не камень, а кирпич, то его обжигают. И это обтесывание, обжигание есть признак того, что мы действительно в Церкви.

Мы принимаем эти скорби не потому, что их заслужили, а потому, что, терпя эти скорби, мы делаемся способными донести слово Христа тем, кого мы любим, или тем, кого пришлет к нам Бог. Если мы молимся за наших детей, чтобы они стали верующими, нет другого способа, кроме терпения скорбей. Потому что они-то ведь неверующие. И, умирая за них в повседневных скорбях, будь то скорби о здоровье, молитвенные скорби, социальные скорби или терпение нападок и прочих нестроений, терпя ради Христа, мы и продолжаем дело Христово. Видя наше терпение в этих скорбях, меняются сердца и наших детей, и окружающих людей, ибо мы проповедуем Христа Распятого. Никакого другого Христа нет. А потому и в нашей жизни должна быть эта принадлежность какому-то распятию. Мы крестились в смерть Христову, а потому страдать должны неизбежно. Эти страдания разные, это разные скорби, но без них ничего нет. Без них невозможно передать ничего будущим поколениям, в первую очередь нашим собственным детям.

Синаксарь – жития святых... Говорят, что скучно читать жития святых. Нет, совсем не скучно. Я не лукавлю, мне никогда не было скучно читать жития святых Димитрия Ростовского. Мне не скучно было читать особые статьи в Зеленой (Пименовской) Минее. Порой там были такие факты, которых не было в житиях святых, а естественно, там были такие жития, которые не вошли в сборник Димитрия Ростовского. Никогда мне не было скучно читать и этот синаксарь.

Вот почему, собственно, я и вызвался это сделать: мне самому это очень нравится, это не скучно. Но скука происходит от того, что порой и сами жития так сложены, что в них есть некая стереотипизация, однообразность, калька. Например, пишут про монаха: пришел, молился, стал творить чудеса. Что я тут не читал? Нам так представляется, но только потому, что конкретно в этом житии, которое вам попалось, нет человеческой особенности. Монашеский подвиг Феодосия Печерского и Антония Печерского очень разный. Они разные люди, они по-разному подвизались, но их обаяние иное. Одни с радостью потянулись бы к Антонию, но убежали бы от Феодосия, а другие просто сгрудились бы вокруг Феодосия, а Антоний был бы для них суховат. Они люди, а не китайские болванчики, не матрешки. Они люди, и каждый из них уникален. И это обаяние личности, живущей со Христом, действовало бы на нас, если бы мы оказались с ними рядом.

Собственно, хорошее житие святых и должно передавать нам не придуманный, а настоящий образ, отражающий какую-то особенную человеческую черту того или иного святого. Мы должны попытаться продраться сквозь стереотип кальки и увидеть в этом святом живого человека, который переживал, боялся, трепетал, страдал, терпел, но терпел совершенно особым образом. Увидеть живого человека – это и задача истории тоже. Не просто: святой такой-то преставился в таком-то году, молимся ему о том-то... Нет, это же человек, он прожил простую человеческую жизнь с Богом. Он в ней жил, а не просто пребывал, как ангел, в потоке времени. Он сомневался, боялся, что-то проживал. И когда мы начинаем это видеть в житиях святых, это становится самым интересным свидетельством, самой интересной книгой, которая рассказывает нам о жизни человека в Боге.

А во-вторых, почему это чтение может показаться скучным? Когда мы думаем, что они не такие, как мы. Они ангелы во плоти, какое к ним отношение имеем мы? Ведь романы мы читаем потому, что описанное там хоть как-то относится к нам. А что про святых читать? Они не из того теста сделаны. Из того самого теста, из которого ты сделан! Тем же самым образом рожденный, тем же самым образом воспитанный, не умеющий читать, писать, всему этому научившийся. У него так же резались зубки, и он так же боялся смерти. И он так же любил (или не любил) свою маму, как ты. И он так же любил (или не любил) свое отечество, по-разному было: кто-то сначала не любил, а потом полюбил. Он искал свой путь, и Бог его искал на путях его жизни, и находил, и возвращал к Себе. И этот человек, порой запутавшийся, обретал свой собственный путь к Богу. Это необыкновенно человечно, это самые настоящие люди.

Читать о них очень интересно. Жития святых не могут быть скучными. Кроме того, что это очень интересно, это еще и крайне необходимо, потому что это энциклопедия практической жизни во Христе, инструкция, как жить со Христом в современной жизни.

Мы берем книгу, и там, кроме слов «Жития святых», ниже написано: синаксарий. Что такое синаксарий? Это очень интересное явление. Люди собирались в день памяти своего брата-христианина, который прожил удивительную жизнь или принял мученическую кончину, и вспоминали о нем. Точно так же, как мы собираемся в день памяти дорогих для нас людей и начинаем вспоминать: он делал то-то, он мне сказал такие-то слова, они изменили мою жизнь, он мне помог в трудную минуту. Мы все это делаем в день памяти наших близких, родных, дорогих людей. Точно так же христианские общины собирались в день памяти того или иного святого, вспоминали его жизнь. Один, второй, третий рассказал о нем – так память святых и начала свою жизнь в истории как рассказ, воспоминания о его жизни. Потом к этому рассказу, к этому свидетельству живых людей, помнящих живого святого, присоединились рассказы о чудесах, которые стали происходить уже после того, как человек закончил свой земной путь. 

А когда стали уходить из жизни живые свидетели подвигов, нравственности и веры того или иного человека, все это стало более схематичным. Но пока жив хотя бы ближайший по времени потомок того, кто был созерцателем подвигов святого, надо все это записать. И вот через два поколения уже никто ничего не вспоминает, но успели записать. Иногда это очень живое свидетельство, иногда уже чисто схематичное.

Когда мы читаем житие Спиридона Тримифунтского, там явно живое свидетельство, люди говорили о живом человеке какие-то совершенно живые вещи и вовремя это записали. Так и о святителе Николае. А часто мы видим некоторые схемы, стереотипы, калькированные особенности. Но все равно память о святом живет, просто он все больше превращается в некий расхожий образ преподобного, мученика или святителя. Но там, где это успели сделать очень быстро, сохраняется образ живого человека.

И вот когда Церковь выходит на большую дорогу истории, начинают строиться храмы, собирается много разных святых под одной крышей, общины объединяются в епархии, большие митрополии, Восточные Церкви – тогда, конечно, аккумулируется и память святых и происходит окончательная схематизация. Очень многие жития святых утрачивают связь с тем реальным живым человеком, о котором кто-то когда-то хотел рассказать.

Но приходит новая волна, она связана с периодом иконоборчества, когда были люди, отрицающие роль святых, в том числе и потому, что «все это легенда, миф, все это однообразно». И появились люди, которые стали собирать эти крупицы свидетельств о реальной жизни реальных святых. Это всегда потребность Церкви, люди всегда это сознавали. Никому не нужны обыкновенные, под копирку написанные рассказы о великих полководцах, святых, строителях, ученых, революционерах, пионерах-героях. Никогда это не работает и не будет работать. Когда все под кальку сделано, это неинтересно и не животворит никого. Но и тогда люди это понимали: рылись в разных архивах, в древних рукописях, чтобы найти особые свидетельства о живом человеке.

А когда их не могли найти, но что-то чувствовалось или что-то особо вдохновляло, допускался художественный вымысел. Скажем, Димитрий Ростовский допускал художественный вымысел, стараясь как-то очеловечить кальку, по которой написано то или иное житие. Когда он это чувствовал (он же святой человек, он тоже в этом ряду, и он тоже жив тем же самым Духом, что вдохновлял прежде бывших святых), у него это получалось. А когда он не чувствовал никакого вдохновения, то просто писал: имя, родился тогда-то, умер тогда-то, больше ничего не знаю. Но важно именно в чтении житий святых вот это живое человеческое участие.

Церковь поняла, что необходимо, чтобы люди знали о святых. Тогда еще не было типографских изданий, невозможно было издать многотомник и направить его в каждую семью. И Церковь придумала читать эти жития святых во время богослужения. Так появился синаксарий: читался рассказ о святом тем людям, которые находятся на богослужении, чтобы они загорелись его опытом жизни, чтобы вдохновились его жизнью. Собственно, это то, о чем мы говорили все эти несколько бесед. И наиболее известное нам житие преподобной Марии Египетской – это и есть расширенный синаксарь, который помогает пережить конкретно этот день – четверг пятой недели Великого поста (и в целом Великий пост).

И в этом смысле синаксарь очень полезен. Он кратко передает житие, стараясь выделить некие человеческие черты, особенности, уникальность опыта в вере этого святого. При этом говорит и об исторических, и о догматических событиях, и о церковно-государственных отношениях, то есть, по сути, даже некоторым образом катехизирует человека.

Церковь несколько столетий прожила с этими синаксарями. Потом они стали непонятны и не были востребованы. Жития святых Димитрия Ростовского в советское время найти было невозможно. И чтобы восполнить этот недостаток (за что я безмерно благодарен издателям Пименовских Миней), в конце текста службы тому или иному святому были размещены краткие рассказы о его жизни (иногда и не совсем краткие). Мы питались этими крупицами до того времени, пока не появилось издание Димитрия Ростовского. Я питаюсь этим до сего дня, потому что очень важно прикоснуться к опыту святых.

Ведущий Константин Корепанов, иерей