Православная азбука. Исповедь. Часть 2. Беседа с протоиереем Кириллом Краснощековым

В студии протоиерей Кирилл Краснощеков.

− Когда стоит исповедоваться? В некоторых храмах исповедь проходит после всенощного бдения, в других − во время литургии и, как правило, занимает достаточно много времени. Когда же все-таки стоит исповедоваться?

− Я думаю, не в некоторых, а практически во всех храмах исповедь до сих пор происходит во время литургии. И это неправильно. Сейчас я вижу, что люди стали чаще причащаться. Многие считают для себя нормой причащаться каждый воскресный день. Это даже назвали красиво: «литургическое возрождение». Но вот самого литургического возрождения я как раз не вижу. Потому что оно предполагает не просто частое причащение, а именно погружение в литургию. Начиная с первой ее фразы, которую еще в алтаре произносит диакон священнику: «Время сотворити Господеви, владыко, благослови». Что означает: «время начать действовать Богу». И вот в это совместное действие с Богом человек должен быть полностью погружен. Он ни на что не должен отвлекаться, тем более на исповедь.

Мы читаем в молитве перед причастием: «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника приими». То есть мы обращаемся к Богу со словами: мы − участники Твоей трапезы, Твоего таинственного ужина, и просим принять нас в качестве его участников.

Давайте проведем понятную нам аналогию. Представьте, что эту вечерю устраиваете вы. У вас юбилей. И вы на свой праздник позвали дорогих гостей, сказав им: «Жду вас в воскресенье в 18:00». Кто-то пришел к 18:00, кто-то к 18:15, а кто-то к 18:30. Не так ли происходит в наших храмах? Когда я впервые обращаюсь лицом к храму, то вижу, что он заполнен лишь отчасти, а перед причастием становится битком набит. Почему же эти люди не пришли вовремя? Вам, как хозяйке своей юбилейной вечери, будет приятно, если гости будут тянуться на нее в течение 30–40 минут? Вы смотрите на собравшихся и видите, что немногие нарядились на ваш праздник. В основном пришли в том же виде, в каком ходят в соседнюю «Пятерочку» за продуктами. Не странно ли вам? Ведь у вас торжество. А самое главное − вдруг вы замечаете, что на вас, на юбиляра, никто особого внимания не обращает. Вы говорите гостю что-то важное для вас, а он рассказывает анекдот соседу и даже головы в вашу сторону не поворачивает.

Христос, Устроитель Тайной Вечери, обращаясь ко всем стоящим в храме, говорит: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое». А человек в это время в углу на исповеди рассказывает священнику, как он с соседом поругался. У него там своя беседа. А еще два десятка человек стоят в очереди и мучительно думают, что бы им такого рассказать про своих ближних. И у всех одна задача − успеть к Причастию. Вот что хорошо на вашей вечере, так это то, что все хорошо едят.

Как вам ваш юбилей? И ведь это происходит в наших храмах едва ли не на каждой литургии. Почему так? А потому, что литургического возрождения как раз и не происходит. Погружения в литургию нет. Происходит то, что я боюсь назвать очередным вариантом православного магизма: «Причащайся чаще, и счастье тебе будет». Как будто не слышат люди слов из той же самой молитвы: «Да не в суд или осуждение будет мне причащение Святых Твоих Таин».

Я время от времени проповедую на эту тему и говорю: «Братья и сестры, в храм надо приходить к началу чтения часов». Если литургия в 9:00, часы начинаются в 8:40. Вот к этому времени и надо прийти в храм. Зачем нужны эти 20 минут? Поставить свечи, подать записки, поздороваться со знакомыми и занять свое место к начальному возгласу литургии.

В храм нужно одеваться подобающе. Хоть классику почитайте! Всегда русские люди − что простые крестьяне, что мещане, что дворяне − надевали в храм самую лучшую одежду. У крестьян это была праздничная одежда, предназначенная исключительно для церкви. Других праздников у них не было. Это тоже очень важно.

Нужно понимать богослужение, понимать литургию. То, что сейчас поет хор, начиная от «Господи, помилуй» и заканчивая песнопениями Евхаристического канона, − он поет за каждого молящегося. Это слова каждого человека, присутствующего в церкви. Литургия − это постоянный диалог. «Господу помолимся», − говорит диакон, а каждый молящийся отвечает ему: «Господи, помилуй!» В современной практике это делает хор, но вы должны свое сердце и свой ум соединить со словами певчих.

В начале XX века многие выдающиеся пастыри, например священномученик митрополит Петроградский Вениамин, вводили общенародное пение в храмах. Потому что именно это было путем к подлинному возрождению литургического сознания. А исповедоваться когда? Конечно, накануне. На вечернем богослужении можно исповедоваться. Его бы тоже нужно слушать, но, что тут греха таить, мало кто его понимает. И чем скучать, уж лучше пойти исповедоваться. Но в литургии, тем более тем, кто собирается на ней причащаться, нужно участвовать целиком и полностью.

Конечно, есть люди, которым вечером прийти невозможно: они заняты, есть многодетные, больные. Я понимаю, в любом правиле есть исключения. И вот этих-то людей как раз уместно исповедовать на часах. В те самые 20 минут перед литургией, когда читаются часы, священник может выйти и человек пять-семь исповедовать. Вряд ли в наших храмах таких многодетных, больных и немощных набирается больше.

Но я постоянно вижу людей, которые стопроцентно могли прийти вечером, но почему-то не приходят, им так удобней.

− Как отличить чувство искреннего покаяния от унылого, разрушительного самокопания, от погружения в печаль и уныние?

− Печаль и уныние − это характеристики безвыходности. Давайте возьмем евангельский сюжет. Христа предали ведь на самом деле два человека − Иуда и апостол Петр. Но апостол Петр со слезами сказал Ему: «Господи, Ты все знаешь, Ты знаешь, что я люблю Тебя», − и снова стал апостолом. А Иуда пошел и удавился. Так что безысходность и отчаяние действительно являются печатью греха. И Петр горько расплакался, и Иуда, бросив сребреники, наверное, тоже не одну слезу уронил. Но видите, как у Петра это отчаяние перешло в нужное русло, в русло покаяния и, соответственно, возрождения. А у Иуды − в петлю самоубийцы. Так что, наверное, истинное покаяние невозможно без сокрушения, но оно не должно вести в бездну.

− Если грех исповедован, то есть ты в нем каялся, возможно, неоднократно, но он все равно не дает тебе покоя, чувство самообвинения не отпускает, не проходит (а из-за достаточно тяжелых грехов люди страдают всю жизнь), значит ли это, что совершённое таинство Исповеди было недействительным? И нужно ли этот грех, который не дает покоя, исповедовать снова и снова? Как себя вести в такой ситуации?

− А вот это как раз лечение, понимаете? Не всякую болезнь вылечишь за одно посещение врача. Болезни бывают хронические, бывают требующие лечения годами. Поэтому это абсолютно нормальная, реальная ситуация. А вот почему с лечением у нас получается плохо, мне кажется, я понял. Наверное, потому, что из нашей духовнической практики совершенно ушли епитимьи. «Епитимья» в буквальном переводе − это «наказание», но не то наказание, когда тебя в угол поставили или ремнем выпороли. Это именно духовные рекомендации: что нужно обязательно делать, а чего делать нельзя. Об епитимье прекрасно пишет святитель Киприан Карфагенский. Я всем рекомендую прочитать его трактат «О падших». Это середина III века, гонение Декия, первое тотальное гонение, и многие христиане отрекаются от Христа. Но гонение очень быстро заканчивается в 251 году, и эти христиане хотят вернуться в Церковь. И вот там возникают споры: можно ли их принимать, нельзя ли принимать, а если принимать, то на каких условиях. По этому поводу священномученик Киприан Карфагенский и пишет этот замечательный трактат «О падших». Там он говорит о грехе как о болезни, а соответственно, об исповеди как об исцелении. Но для него обязательной составляющей этого исцеления является несение покаянной епитимьи.

Его оппоненты принимали отпавших просто, на основании покаянного чувства: «Простите меня, я ошибся, я больше не буду». − «Прощаю, разрешаю, идите причащайтесь». Какой он здесь приводит яркий образ! Он говорит: вот у человека фурункул. Представляете, что это такое? Какой врач будет хорош? Тот, который подует на него, погладит, мазью помажет и скажет: «Ну вот, все»? Или тот, который возьмет скальпель, вскроет этот фурункул − а вы понимаете, наркоза-то никакого нет − и вычистит гной? Боль ужасная, но в каком случае произойдет исцеление? Естественно, во втором, потому что по-другому фурункулы не лечатся. Только через ужасную боль. И вот это его ключевой образ. Вы хотите избавиться от греха? Вы хотите не мучиться им? Нужно исцеление, но оно непременно связано с болью. Другой медицины в его время не было. И вы должны на это решиться. Для него это и значит нести покаянную епитимью.

И то, что епитимьи из нашей практики полностью исчезли, с одной стороны, может быть, говорит о том, что духовничество у нас находится не на самом высоком уровне; но и люди, возможно, к этому не готовы. Я думаю, что это ключевая проблема наших исповедей. А если епитимьи и даются, то какие? «Читай Покаянный канон», «Читай Псалтирь», «Делай земные поклоны». Но насколько это универсально? Ведь если епитимья − это лекарство, то мы же одним лекарством насморк лечим, а другим − онкологию, понимаете? И опять-таки задача опытного духовника − подобрать эту епитимью таким образом, чтобы она реально помогла.

Мне кажется, у меня иногда это получалось, но, может быть, я и переоцениваю себя. Вот, например, пожилые советские женщины: они в основном все каются в абортах. Редкая советская женщина не сделала их пять, шесть, семь. И вот они говорят: «Батюшка, уж я сколько лет исповедуюсь в этом грехе, а у меня нет чувства, что Бог меня простил». Это очень серьезно. Почему же нет? Потому, что не было епитимьи. И я, например, спросил одну женщину: «Ты почему сделала аборт? Как и все, струсила? Давай честно скажем». Уже есть двое детей, зарплата небольшая, квартира маленькая, муж выпивает − ну куда еще одного? Такая житейская, бытовая трусость.

А вот посмотрите на тех, кто не струсил. Ведь в каждом храме есть многодетные семьи. Пять, семь, восемь детей. Они не струсили. Тяжело им? Конечно, тяжело. А вы помогите. Купите им стирального порошка, подгузников, что-то еще нужное. Стесняетесь сами − просто деньги мне приносите, а я буду передавать. И она стала мне приносить с каждой зарплаты определенную сумму. А я стал передавать эти средства многодетной семье. И она говорит: «Батюшка, мне легче стало!» Хотя это, казалось бы, меркантильный эквивалент: деньги − мы же их любим, это наши деньги, они лежат в нашем кошельке. А когда человек их достал и отдал, он понял, что действительно сделал то, что было нужно, и произошло исцеление.

Еще один забавный случай. Тоже женщина говорит: «Батюшка, я сквернословлю и ничего не могу с собой поделать». Я говорю: «Ну, давай так. Вот у нас кружка стоит на социальные нужды. Ты считай, сколько раз выругалась за неделю. В воскресенье придешь и по 100 рублей за каждый инцидент туда положишь». И спрашиваю потом: «Ну как, прибавилось у нас на социальную работу средств?» Она отвечает: «Прибавилось». Я говорю: «А сквернословить меньше стала?» − «Да». Это обычная система штрафов, как за превышение скорости. Смешно, но, как ни странно, это работает. Просто на другие епитимьи я, наверное, не способен, потому что духовник из меня тоже никудышный. Но в общем и целом это все-таки ключевая часть исповеди в классическую христианскую эпоху. И именно это позволяло человеку изжить в себе грех. То, что этого у нас сейчас практически нет, я лично ощущаю как большую проблему современного духовничества.

− Отец Кирилл, большое Вам спасибо. По традиции нашей программы просим у Вас пожелания для наших зрителей.

− Я бы пожелал нашим зрителям, да и самому себе, никогда не тянуть с исповедью, никогда не делать свои духовные болячки хроническими и всегда прибегать к Богу как к подлинному Спасителю душ и телес наших.

Ведущая Ольга Бытко