Православная азбука. О Великом расколе и старообрядцах. Беседа со священником Максимом Плякиным. Часть 1

В далеком XVII веке в России произошло страшное событие, последствия которого не преодолены до сих пор. Церковный раскол разделил православных христиан и породил жестокие преследования противников реформы патриарха Никона. Есть ли надежда, что это разделение будет преодолено? И общается ли сегодня Православная Церковь со старообрядцами? Об этом мы поговорим с ответственным за контакты с представителями старообрядческих согласий на территории Саратовской епархии священником Максимом Плякиным.

− Само название старообрядцев возвращает нас к источнику конфликта. Раскол произошел вокруг обряда. Кто-то хотел придерживаться старого обряда, креститься двумя перстами, ходить крестные ходы по часовой стрелке… Вроде бы чисто формальные разногласия. Если раскол был именно из-за формальных отличий, почему он имел такие страшные последствия?

– То, что раскол произошел только из-за внешних, формальных признаков, – это иллюзия. И иллюзорность этого подхода опасна тем, что выносятся за скобки два очень важных философских аспекта раскола. Те, что тогда были вовлечены в этот конфликт, не видели в нем философских проблем, но на самом деле они были.

Первая проблема – это вопрос доверия старине. Называть эту реформу никоновской (по имени патриарха) − некорректно. Приводным ремнем реформы был государь Алексей Михайлович.  То, что Никон инициировал как внутрицерковное дело, очень быстро стало делом государевым. Царь говорил, что все жители его страны верят и молятся неправильно, и он пригласил греческих учителей, которые объяснят, как правильно. На что братья Соловецкого монастыря, которые до знаменитого разгрома пытались как-то сопротивляться этим царским указам, привели аргумент: «Государь, так молились наши святые! Преподобные Зосима и Савватий, первоначальники сих островов, молились именно так». Монастырская братия не хотела терять связь со своими отцами и потому молилась точно так же.

В России примером был преподобный Сергий.  И главный аргумент противников реформы был вовсе не в двух перстах. Первоначально этот слой аргументации не затрагивался вообще. Лишь к концу XVII − началу XVIII века встанет вопрос об аргументации этой позиции, и тогда старообрядцы начнут перелопачивать старые рукописные книги, подбирать доказательства своим убеждениям. Но первый аргумент – это аргумент верности.

И второй довод, обращенный уже непосредственно к самому царю: «Государь, твой блаженной памяти родитель, царь Михаил Федорович, первый Романов, молился так, как ты запрещаешь. Неужто собственного родителя ты презрел?» Вот эти аспекты верности предкам (ибо они так молились) и верности святым (потому что они – святые и угодили Богу) были, собственно, теми вопросами, на которые деятели реформы дали самые плохие ответы. И после этого, естественно, конфликт стал просто неизбежностью. И, наверное, если говорить с точки зрения верности церковной истории, то в этом вопросе были правы старообрядцы, потому что они отстаивали верность отцам.

Но нельзя сказать, что так называемые новые обряды, которые вводили реформаторы, были совершенной придумкой и все родилось на пустом месте. Во-первых, необходимость исправления богослужебных книг поддерживалась даже самими старообрядцами. И не очень известен факт, что в среде самих старообрядцев, уже отделившихся от Церкви, до начала XX века тихонечко шла правка книг.

Вопрос реформы не обсуждался, исправлять ошибки надо. Кроме того, целый ряд особенностей русской богослужебной практики при сличении с древними книгами (как русскими, так и греческими) оказался не совсем соответствующим древней традиции. Но при этом выяснилось, что русские сохранили гораздо больше древних особенностей, чем сами греки, у которых реформа прошла намного раньше.

И, конечно, медвежья услуга была оказана политическим вмешательством. У Алексея Михайловича был для этого вполне прозаический резон. Год 1654-й, год начала реформы, − это год присоединения Малороссии к России, Переяславская рада. А казаки Малороссии находились на тот момент под юрисдикцией патриарха Константинопольского, и в Греческой Церкви реформа уже состоялась. И вместо того, чтобы объявить о допустимости разнообразия практики в двух частях Российского государства, государь попытался унифицировать богослужебную практику. Причем не Киев привести к московскому образцу, а Москву − к киевскому.

В итоге, когда эта ситуация начала раскручиваться, к аргументу верности отцам добавился еще один: нас, русских православных людей, по книгам, под папой Римским изданным, учить хотят! Конфликт политический перешел в конфликт бытовой.

По оценкам историков, примерно до рубежа веков (конец XVII − начало XVIII века) еще была возможность решить дело миром. Более того, Петру I первоначальная религиозная подоплека конфликта была неинтересна. А то, что старообрядцы к тому времени разбежались по окраинам империи от гонений центральной власти и начали осваивать, например, Прионежье, где Петр строил металлургические заводы, − вот это его уже интересовало. Это была поддержка экономики страны. И Петр попытался вернуть ситуацию хотя бы из экономических соображений в более-менее приемлемое русло.

Но к тому времени обстоятельства стали необратимыми, потому что сам Петр вырос под западноевропейским влиянием. И среди старообрядцев его именовали не только антихристом, но еще и припоминали то, что он кальвинистских и лютеранских книжек слушает больше, чем саму русскую старину. А русская старина у него ассоциировалась, во-первых, со Стрелецким бунтом, во-вторых, с неудачной авантюрой его сына, Алексея Петровича, которого сам Петр велел казнить. И в итоге нашла коса на камень.

А вот дальше начинается очень интересная часть этой истории. Почти весь XVIII век – это попытки старообрядцев найти свое место в мире, определить, кто они есть. А поскольку старообрядцы, как я уже сказал, разбежались по окраинам империи, то о каком-то едином богословии, естественно, речи не шло. Сложилось несколько крупных центров, в том числе у нас в Поволжье, и разные центры на вопрос о том, что произошло и как жить дальше, отвечали по-разному.

И связь между этими центрами была очень сильно затруднена. Но из-за того, что старообрядцы оказались оторваны от общего направления церковной мысли, от церковного единства, раскол стал состоявшимся фактом. Были святые, которые, не порывая с Церковью, старались сохранить старый обряд, как, например, святой Далмат Исетский, но ему для этого пришлось оказаться на территории нынешней Курганской области, вдали от государева присмотра. Он старый обряд хранил, но с Церковью не порвал. Такие случаи тоже были, но их было меньшинство.

И вот начинается поиск ответов. Один ответ лежит на поверхности: в мире воцарился антихрист. Многие даже называли личность этого антихриста − император Петр I. А раз в мире царит антихрист, то больше ничего нет, ни благочестивого священства, ни правильных храмов. А раз нет священства − нет и Евхаристии. Так родилось беспоповское направление в старообрядчестве.

С другой стороны, сам протопоп Аввакум считал, что даже антихристовы реформы патриарха Никона не могут быть способны убить Христов дар – священство. Антихрист не может быть сильнее Христа. Значит, священство (хоть и искаженное, хоть и неправильное) все равно сохраняется. И это старообрядческое течение, сторонников которого со временем стали называть поповцами, пыталось, как говорили в дореволюционной России, сманивать попов господствующего исповедания. То есть добиваться какими-то аргументами, чтобы священники, рукоположенные в официальной Церкви, переходили в старообрядчество. И это был один из аргументов полемистов со старообрядчеством: если вы все равно берете наше священство, если вы все равно принимаете тех, кто рукоположен нашими епископами, то почему вы говорите, что наша Церковь под антихристом?

И старообрядцы начинают искать способ существования в этом мире, в котором побеждает антихрист. А Церковь господствующая (по словам старообрядцев) начинает поиск ответов на вопрос, как объяснить и себе (а люди тоже задавали вопрос, что это за беглые в лесах живут), и старообрядцам, почему они не правы.

Начинается полемика, все стороны ищут ответы на философские вопросы. Но Россия, которая ассоциировалась с господствующей Церковью, не потеряла ощущение вселенского единства. Да, реформы нанесли нашей Церкви колоссальный удар, но в результате, под влиянием киевских школ, начинает рождаться богословская школа, богословие, которым мы сегодня живем. Не было бы ни святителя Феофана Затворника, ни Оптинских старцев, ни святителя Филарета Московского, если бы не было XVIII века перед ними. Этот век был веком движения, а в этом движении мне хотелось бы отметить одно имя, которое забывать нельзя: архиепископ Астраханский Никифор (Феотокис), наш на тот момент правящий архиерей, этнический грек, приглашенный при Екатерине в Россию. Очень опытный, знающий учитель. Его приглашают в Россию как учителя, потом он становится архиереем, сначала в Новороссии, а потом у нас в Поволжье. И именно владыка Никифор, грек, мог отрешиться от российских дрязг и посмотреть на ситуацию более-менее со стороны. И он предлагает богословское обоснование для примирения последователей и старого, и нового благочестия в одной Церкви.

Не было бы владыки Никифора – не было бы в 1800 году указа императора Павла I о началах единоверия, когда в Русской Церкви официально было дозволено богослужение по дониконовским богослужебным книгам. А уже после начинается попытка Русской Церкви выздороветь от того удара, который она получила от протестантствующих государей XVIII века. Ведь Петр действительно был под влиянием книжек лютеранских и кальвинистских. И это протестантское влияние в жизни Русской Церкви не могло пройти бесследно. Но дальше началось движение обратное.

Святой Димитрий Ростовский издает Четии-Минеи, сборники житий святых. И опять же не очень известен факт, но в 1913 году Четии-Минеи святителя Димитрия Ростовского, аккуратно замарав имя автора, переиздали старообрядцы. Ничего более существенного в этой области никто в России не создал. А святитель Димитрий – питомец именно киевской школы. По его житиям учились десятки поколений наших христиан. 

Дальше начинается богословское осмысление, что такое обряд, где граница между обрядом и верой, осмысление путей единства. И единоверие рождается именно на стыке этих двух волн: это примирившееся с Церковью старообрядчество. Старообрядчество, с одной стороны, тоже не осталось в стороне от этого интеллектуального направления, то есть были свои богословы, были попытки как-то ответить на эти вопросы, но в старообрядчестве консерватизм потихоньку уступает место консервации. Вот как молились в первой половине XVII века − по-другому быть не может в принципе. То, что у Русской Церкви была история до этого и святой Сергий служил отнюдь не по тем самым книгам, по которым служили в первой половине XVII века в Москве, то, что была история после, – это старообрядчество упустило. И это стало его трагической ошибкой. То, что оно одну-единственную форму благочестия возвело в абсолют.

И сегодня наши взаимоотношения со старообрядцами изрядно отягощены тем фактом, что они при любом подходящем случае требуют, чтобы диалог с ними начинался не с нашей новообрядческой позиции (как сформулировал Собор 1971 года о равночестности обрядов). Нет, старообрядцы говорят, что новый обряд не имеет права на существование. Мол, прежде чем мы с вами о чем-то договоримся, давайте вы все перейдете на старый обряд. Но когда с одной стороны – две-три сотни, а с другой стороны − десятки тысяч приходов, то, конечно, требование о том, чтобы Русская Церковь вдруг перешла на старый обряд, выглядит совершенной утопией. И это, конечно, изрядно осложняет наши нынешние отношения.

Ведущая Ольга Бытко