Читаем Добротолюбие. «Труд и время». Часть 3. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Зосимы Палестинского из третьего тома «Добротолюбия» и заканчиваем разговор по теме, которую он поднял в своем абзаце о том, что для любого стяжания, для любого делания необходимы время и труд.

17-я глава:

Так и в деле духовной жизни решающийся творит добродетели не должен думать, что тотчас преуспеет в них, потому что это невозможно, но пусть употребляет усилие и, хотя вначале дело его будет идти не совсем исправно, пусть не отступает от начатого, иначе не достигнет успеха, но пусть новые и новые употребляет усилия, подобно тому, как делает желающий научиться какому-либо искусству. Когда он таким образом будет с терпением трудиться, не теряя духа, Бог призрит на труд его произволения и подаст ему силу все творить без принуждения.

Вот совершенно простое и понятное умозаключение: человек не может сразу научиться добродетелям, он не может сразу их стяжать. Человек понимает, что он не может сразу стать скрипачом, играть на фортепиано как Рихтер, бегать как Рональдо, кататься на лыжах как Бьерндален. Но в отношении добродетелей каждый смущается и думает: «Я уже целый год хожу в храм, а до сих пор не стал добродетельным. Какой смысл?»

И нам преподобный Зосима напоминает, что все дело как раз в терпении. И Христос нам говорит: в терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21, 19). Ничего без продолжительного терпения не получится ни в одном деле. В большей степени это совершенно невозможно в приобретении той или иной добродетели.

От нас требуются только две составляющие: это произволение, о чем постоянно говорит преподобный Зосима, и терпение, в котором это произволение проявляет себя. Произволение как добровольное желание стать таким или таким, приобрести такие или такие качества – это у нас есть. Если это произволение искреннее, то я готов ради стяжания этого качества трудиться столько, сколько потребуется.

Почему все не так просто, тоже много раз говорили. Если человек, например, захотел приобрести какую-то добродетель и тут же ее приобрел, то он считает, что это его приобретение, его усилие, его рука, его мужество, все это он сделал благодаря себе. Он не познает Бога, не познает свою зависимость от Бога.

Он стал хорошим, как фарисей, но ни упования, ни смирения, ни милосердия, ни любви он не приобрел. Он не познал, что все в его жизни – это Господь, он не познал: без Меня не можете творить ничего (Ин. 15, 5), он не познал, что источник жизни – Бог, он не познал ни своей немощи, ни своего греха; стало быть, не стал ни сострадательным, ни снисходительным, ни милосердным. Он вообще ничего не познал, он просто приобрел некоторые качества. И что с того? Ничего, кроме надмения и гордыни, они ему не принесли.

Но все эти рассуждения совершенно бессмысленны, потому что человек упорно хочет приобрести именно качества, не Христа, не спасение, не то, что требуется Евангелием. Он просто хочет стяжать некие важные, значимые для него качества: трезвость, целомудрие, молитвенность, бденность. Каждый хочет, чтобы ему было чем гордиться, за что себя самого уважать, желательно, чтобы другие тоже уважали. Но если даже другие не уважают, главное, чтобы я себя уважал.

Человек понимает, что этой ночью он пять часов не спал, молился. После этого смотрит в зеркало, любуется собой, с него хоть лик пиши. Он доволен собой. И когда кто-то посмеет укорить или обличить его, он скажет: «Слушай, ты сколько ночью спишь? А я полчаса, а все остальное время пребываю в молитве. Тебе ли делать мне замечание? Кто ты вообще такой?» И он может обличить, может ударить человека, даже убить с проклятиями и скверными словами на устах, но будет думать: «Ну и что? Это мой праведный гнев. И Давид убил кого-то, и Александр Невский. Но на самом деле не каждый может молиться пять часов ночью каждый день».

Это люди, не знающие законов духовной жизни, опытом ничего не ведающие. Феномен таких людей, как у царя Ивана Грозного, кажется запредельным; и рассуждения точно такие же: «Он не мог быть грешником, потому что он делал тысячи поклонов и поминал две тысячи имен. Он не спал ночами, потому что молился. Какой же он грешник?»

Нет, он не мог быть праведником, потому что он был гордый человек, потому что он совершал убийства и так далее, а все его внешнее благочестие не имеет никакого значения. Но так устроен фарисей, так устроен человек в грехе, он его еще не отверг, и он обращает внимание именно на внешнее благочестие.

Приди хоть кто-нибудь в бедной ряске босиком, опустивший долу лицо, с четками в руках, и за ним пойдут тысячи. Он будет их обличать, он будет их наказывать, будет заставлять их делать поклоны, отрубать руки и ноги, резать себе все, совершать акты самоубийства, осквернять их жен или матерей, а они все равно пойдут за ним, потому что у него длинные четки, длинные волосы, рваный подрясник и он ходит босиком по снегу.  Какая разница, что во всем остальном, вот же налицо внешнее благочестие?

Не важно, что он говорит, хотя несет околесицу или ересь, не важно, что он делает; даже если он совершает грех, главное, что у него вот такое совершенно редкое для людей качество – он ходит босиком. И вот это наше внимание к внешнему создает нам самим большую проблему, постоянно создает опасность влияния на нас лжеучителей, потому что мы не слушаем слова человека. Как говорил апостол Павел, даже если ангел с неба будет говорить тебе не то, не слушай его (см. Гал. 1, 8).

А нам зачем ангел с неба? Нам достаточно того, чтобы человек выглядел благочестиво, а что он говорит, не имеет значения, потому что мы не по словам судим человека, а по его внешнему виду. Его слова сразу становятся истиной, если он ходит босиком, или он нестяжатель, или у него мозолистые руки, или у него седые волосы, или голубые глаза, или глубокие морщины, или выглядит он как-то очень благочестиво. Если он стоит на коленях, делает много поклонов на глазах у всех, то очевидно, что это Божий человек, и что он скажет, то и будет правдой. 

«Но это же противоречит Священному Писанию!» – «Ну и что? Святые могут говорить сверх Священного Писания, переиначивать Священное Писание, говорить то, чего в Священном Писании нет, им все это можно, потому что они доказали свое благочестие внешним видом».

Это наше внутреннее желание приобрести внешнее благочестие исходит из того же самого гордого свойства души, из стремления к внешнему благочестию, которое можно показать и в зеркале, и перед своими глазами, и перед глазами другого человека. «Я могу не спать всю ночь и молиться». «А я могу сделать тысячу коленопреклонений». «Я ни на кого не сержусь, я всех прощаю». «Так это каждый может, ты подвиг какой-нибудь совершил ради Христа?»

Вот это внимание заслоняет от нас самих правду духовной жизни. Против этого всего и направлен тот закон подлинной духовной жизни, при котором все хорошее, все добродетельное дается человеку не просто с великим трудом, а с очень долговременным великим трудом.

Бог может сделать человека воздержником за пять минут, но никакой пользы человеку это не даст. Человек долго бьется за свое воздержание. Когда наконец становится воздержанным, делается способным не реагировать на какие-то разносолы и вкусные яства, он понимает: «Я тут совершенно ни при чем, Бог сжалился над моим убожеством, над тем, что я умираю от обжорства, и дал мне Свою благость, чтобы я не соблазнялся этими яствами. Господи, как Ты щедр, как Ты милостив, как Ты заботлив, как Ты великодушен! Я не устану Тебя благодарить, наконец-то я от этого червя избавлен Твоею милостью». И никакого превозношения, никакого осуждения, ни перед собой человек не трубит, ни перед другими не трубит, потому что он понимает, что его просто помиловали, сам бы он никогда от этого не исцелился.

В этой борьбе за какую-нибудь добродетель или против какой-то страсти, за какое-то чаемое качество души человек должен подвизаться тем, что он произволяет и терпит. Но именно произволяет. Если он руководствуется какой-то мыслью, что так надо, ему велено есть столько-то, диетолог прописал столько-то есть, столько-то спать, столько-то бегать, столько-то читать в таком-то положении такие-то книги, человек это делает, потому что так велено. Это хорошо, это послушно, но души это не изменит, к Богу это не приблизит никаким образом.

Но если человек хочет воздерживаться, хочет не спать, хочет понимать Священное Писание, хочет быть легким для коленопреклонения или для любого Божьего дела, хочет, но не может, то это рождает молитву: «Господи, помоги, я хочу, помоги!» И спустя какое-то количество лет он что-то приобретает из того, что вожделенно, ничего не приписывая себе. Но это его произволение. Если он то же самое будет делать, но потому, что так надо, то никакого толку это не даст. Разница почти неуловима, но она есть, и она существенная.

Начинается, к примеру, Великий пост. Почему человек постится? Потому, что так надо, таков устав Церкви. Прописывает себе какие-то правила, смотрит, что заповедано, когда масло или не масло, когда варево... Все это предписано, он старается выполнять. Вот он мужественно исполнил все как надо. Это, конечно, великая сила воли, человек молодец, достоин всякой похвалы за то, что он настолько волевой человек, по уставу Церкви он попостился. Но никакого приращения благодати, никакого духовного плода он не стяжал.

А если он хочет поститься, то сразу встречается с тем, что хотеть-то он хочет, но не может. И он быстро изнемогает от трудностей поста. Но он этого хочет. Поэтому он сознает свою реальную немощь, немощь своей души и своего тела. Но произволение у него есть, и он начинает умолять Бога: «Помоги мне хоть как-то воздерживаться». Чаще всего срывается, падает, тут поел с постным маслом, тут рыбы поел в неположенный день, изнемогает, плачет: «Господи, не могу. Помоги!» Кое-как дошел до конца поста, выдохнул.

Нечем гордиться, нечему радоваться, не за что бить себя в грудь, едва дополз, весь израненный. Но зато с плодом, он приобрел духовный плод, он смирился, он познал свою немощь. Да, он не может большего пока, потому что всего-то речь идет о каких-то двух месяцах. Если бы он попал в монастырь и это бы продлилось два года, то результат бы был значительно заметнее для внешних, хотя по-прежнему совершенно незаметен для него.

Попадая в монастырь, год, два, четыре, пять он пытается поститься, срывается, вечером пьет чай с печеньем, постоянно мечтает либо о мясе, либо о рыбе, либо о сыре в неположенное время. Страдает от этого, плачет, сокрушается, исповедуется. Десять лет проходит, он по-прежнему такой же, в полной депрессии и унынии. Казалось бы, он провел в монастыре десять лет, а даже с одной страстью побороться не смог, он невоздержан.

Но во все это время его не мучили другие страсти. Он этого не заметил, он был сосредоточен на одной. Кроме того, за эти десять лет он очень сильно смирился: перестал осуждать, превозноситься, потерял интерес к чтению богословских книг. «А что толку, если они не помогают? Я все равно жру как боров». Он перестал затыкать уши, когда другие говорят, он стал слушать, вдруг действительно что-то мудрое услышит, он стал покладистее, спокойнее, уравновешеннее.

С ним произошли изменения, но он не видит этого, его глаза сосредоточены только на одном – он невоздержанная свинья. Он искренне плачет, ревет, бьет себя в грудь на исповеди у священника, в келье от того, что ощущает себя просто свиньей. Но окружающие видят, как сильно он изменился. Пришел нахрапистый и наглый, а сейчас тихий, смиренный, плачущий. Но он этого не замечает, потому что то, чего он хотел, не получается. Воздержанным он хотел стать для того, чтобы гордиться собой.

А если человек делает это не потому, что хочет что-то стяжать, а потому, что так надо, и у него получается, то он становится обыкновенным фарисеем. Если не получается, то он все обесценивает, независимо ни от чего. Как говорят в церковной традиции, в церковной практике, невольник не богомольник, человек должен этого захотеть.

И вот теперь по поводу молитвы. 17-я глава говорит и об этом.

Молитва с самопринуждением и терпением рождает молитву легкую, чистую и сладостную. И та, с самопринуждением бывающая, есть дело произволения, а эта, совершаемая с услаждением, есть дело благодати.

В молитве тоже оказывается нужно потерпеть и тоже, оказывается, нужно принудить себя. С какой-то точки зрения нам представляется, что принуждение к молитве совершенно невозможно, это же совершенно свободное излияние человеческой души. И люди часто удивляются, что им трудно молиться, им представляется, что молитва – это легко. Нет, молитва – это очень трудно, молиться за ближнего – это кровь проливать. Действительно, так должно быть. Преподобный Серафим Саровский говорил, что принуждать себя к молитве нужно даже до смерти. Всегда получается именно так.

Да, конечно, читать молитвы легко, петь акафисты легко, просто прочитывать огромные объемы молитвенных текстов легко. Более того, это нравится человеку, это вводит его в восторг, восхищение, в эйфорию, но к молитве это не имеет никакого отношения. Как говорил преподобный Исаак Сирин, молитва, совершаемая без скорби души и страдания тела, есть просто сотрясение воздуха. Но люди, которые просто читают написанный текст, восхищенно, восторженно, даже не понимают, о чем идет речь. Для них это легкое и сладостное действие, им нравится все это. Только все понимают, что они не меняются. Но никто же не считает, что от молитвы он должен меняться, он просто исполнил молитвенное правило.

Молитва – это не исполнение правила. Молитва – это соединение души с Богом, это акт богообщения. Как говорит псалом, уста моя отверзох, и привлекох дух, яко заповедей Твоих желах (Пс. 118, 131), это вступление в общение с Богом в Духе Святом. И оно, естественно, как всякое богообщение, меняет человека. А если человек просто молится годами и ничего с ним не происходит хорошего, более того, происходит много всего плохого, он становится все более раздражительным, завистливым, спорливым, ссорящимся, возмущающимся, прекословящим, то очевидно, что богообщение не только не состоялось, но происходит нечто совсем другое, ведь богообщение проявляет себя в приращении любви, в приращении смирения, в приращения милосердия.

И если человек понимает, что такое молитва, то он понимает, что всегда к началу молитвы, особенно к первым молитвенным действиям, к тому, чтобы встать на молитву, чтобы начать произносить молитву, всегда требуется принуждение, просто чтобы преодолеть сонливость или уныние, страх, малодушие или какие-то помыслы. И чем труднее, грешнее был день, чем больше мы осуждали и превозносились, чем больше суетились, тем больше усилий требуется для того, чтобы собрать себя на молитву.

Но молитву надо желать. Как желает елень на источники водныя, сице желает душа моя к Тебе, Боже (Пс. 41, 2). Человек жаждет, но ему трудно, его что-то не пускает. И он принуждает себя, чтобы преодолеть этот начальный период и войти в молитвенное русло, в молитвенное прибежище. И когда он понимает, что молитва запустилась, началась, что он вошел в общение, то это особое состояние, изматывающее порой сердце, утомляющее тело, но действительно наполненное, как здесь пишет Зосима Палестинский, с услаждением благодати.

Принуждение приводит к сладости, без принуждения не будет ничего. Если человек не испытывает никаким образом благодати, не вступает в богообщение, если нет любви, мира, смирения, то тогда зачем вообще молиться? Ведь Богу ничего не нужно от нас. Он установил молитву как вступление в общение с Тем, Кто является источником воды живой, источником жизни. Мы идем на родник пить не потому, что так надо, а потому, что хотим пить.

Человеку положено выпить стакан воды. «Ну ладно, выпью, раз положено». И он ничего не получает. А когда он хочет испить эту воду и пробирается сквозь заросли на шум родника и наконец продрался, измученный, уставший, припал к этой родниковой воде, он услаждается этой водой. Но он бы не усладился, если бы не было устремления к этому роднику.

Так на наше произволение налагается Божественная благодать. От нас – желание, труд и терпение, а Бог укрепляет нас во всем этом. И когда мы претерпим до конца, Бог нас утешает и услаждает.