Читаем Добротолюбие. «Труд и время». Часть 2. Священник Константин Корепанов

– Мы продолжаем читать беседы преподобного Зосимы Палестинского из третьего тома «Добротолюбия». Напомню, мы читаем 18-ю главу, которая начинается со слов о том, что необходимы труд и терпение. В прошлый раз мы уже говорили об этом, и говорили достаточно много. Главное, на чем мы сосредоточили нашу прошлую беседу, – что человек не принимает того, что в Церкви нужны труд и время. Для того чтобы что-то приобрести, как-то измениться, что-то стяжать, получить, нужны труд и время.

Человек приходит к Богу, грубо говоря, с потребительским нахрапом. Он убежден, что Бог безусловно и быстро ему поможет. И легко разочаровывается, когда этого не происходит. Какой смысл сюда ходить, если здесь все не работает? Справедливости ради стоит отметить, что таким образом меняется отношение не только к Церкви, не только к Богу. Это постепенно разъедающее отношение человека ко всему вообще. К мужу, жене, детям, родителям. К работе, к друзьям. И даже к достижениям, к спорту. Надо просто вколоть нужную таблетку, чтобы стать самым сильным, самым ловким, самым быстрым…

На эту тему в советское время было много детских фильмов и сказок. Сейчас все эти сказки индексировали. Человек сплошь и рядом пытается с помощью какой-нибудь пилюли, какого-нибудь вещества достигнуть суперрезультатов. Люди ищут не терпения и труда, а волшебную таблетку. Ищут того, кто сможет эту волшебную таблетку дать. Ищут технологию, человека, средство, которое поможет им быстро – и, главное, без усилий – достигнуть определенного результата. Так уже во всем. Просто в Церкви это максимально заметно. В Церкви это сразу на виду.

Технология быстрого достижения высокого результата сейчас завладела человечеством и технологизирует его. Все технологии (в том числе интернет-технологии, медицинские, образовательные, военные) ориентированы именно на подобную парадигму. Они все находятся в русле подобной парадигмы, а не труда и времени. Приходя в церковь, мы должны понять, что в духовной жизни, в отношениях с Богом (как и в любых отношениях; хотя мы и там ищем волшебную таблетку) нет никаких технологий. Да, мы их ищем, потому что выросли в русле технологичности, в русле волшебных таблеток. И так мы приходим к Причастию… Мы очень часто и приходим в церковь потому, что видим в Причастии волшебную таблетку.

К великому человеческому счастью, это не волшебная таблетка – это живой Бог. Живой Бог действует с живым человеком. Очень многие люди, которые пришли в храм, надеясь получить Причастие как волшебную таблетку, встретили своего Бога. Они, конечно, уже давно отказались от результатов, от технологичности. Трудятся и терпят, живут и плачут. Радуются и благодарят Бога, что когда-то они зашли по совсем глупой причине, по глупому поводу, с глупыми просьбами и настроением, но встретили здесь живого Бога.

Нельзя, конечно, относиться к причащению как к волшебной таблетке. Категорически нельзя. Но допуская к Причастию даже такого человека – не понимающего, не ищущего, не желающего, я все равно верю, что он встретится со Христом. И надеюсь, что эта встреча станет для него не судом, а жизнью. И человек начнет меняться. Если же он до конца своих дней так и не поймет, что Причастие – это не волшебная таблетка, его ждет горькое разочарование, которое будет нарастать. Он-то все надеется, что причастится – и все его проблемы кончатся, страсти отпадут, он исцелится полностью. А ничего не происходит… И тогда он уходит в глубокое уныние, депрессию, раздражение и так далее.

Но мы не об этом ведем речь. Перво-наперво человек должен понять, что время плюс труд составляют терпение, без которого спасение человека невозможно. Это постоянное терпеливое созидание своей души, самого себя в Боге, во Христе. Разбойник висел на кресте три часа. Христос висел на кресте три часа. Вот только умерли они по-разному. За три часа разбойник познал Христа и спасся – оказался со Христом в раю. Это свидетельство во веки веков – радостное свидетельство для каждого человека, что можно спастись в один час.

Но разбойник не мгновенно умер после этих слов и не мгновенно вознесся в рай. Сколько-то времени (пусть и полчаса) ему пришлось терпеть боль, наготу, стыд, позор, беспомощность. Он не знал, что умрет вместе со Христом. Он не знал, сколько часов ему здесь висеть: умрет ли он на третий, на четвертый, на пятый, на шестой час или его оставят на ночь. (Скорее всего, как правоверный иудей, он знал, что на ночь не оставят – убьют.) Сколько ему висеть, он не знал. Мы знаем, что это был небольшой промежуток времени. Но ему надо было висеть и мучиться это оставшееся время. Он должен был сохранять веру во Христа. Сохранять веру в то, что его ждет рай, сохранять плач о своих грехах («достойное по делам моим приемлю»). Сказать это один раз очень сложно, но ты надеешься, что боль уйдет – и станет хорошо. А боль не уходит; наоборот, она усиливается. С каждым часом на кресте боль и страдание усиливаются от того, что теперь ты поверил в Мессию, Спасителя, и тебя ждет какое-то утешение, прохлада райского полудня. А ничего не меняется…

Многие думают, что сейчас они причастятся, исповедуются, соборуются, и все кончится. А ничего не кончается. Они изнемогают. Разбойник терпел, не зная, сколько ему придется терпеть. Конечно, в боли и страданиях, которые терпим мы, полчаса – ничто. Но он-то не знал, что ему осталось полчаса. Он готов был терпеть столько, сколько надо. Он каждую минуту боролся. Он неопытный; он не читал Писание, он ничего не знал. Он просто услышал одно слово Христа и сказал собственное слово о Его защите, о своем исповедании. «Ныне будешь со Мной в раю». Аминь. Буду в раю. Господь обещал. Но терзают помыслы: «Какой рай? Христос умер на кресте, и тебя ждет это же». И когда зной, когда нет тени, чтобы укрыться, когда нет даже возможности утереть пот со лба, эти мысли, как вороны, клюют твои расплавленные мозги. Тебя мучает жажда. Тебе никто не подаст холодной воды. Никто тебя не погладит и не скажет: держись, сынок, немного осталось. Никто не пожалеет. У Христа хотя бы Мать стояла перед крестом, а у этого бандита никого не было. Каково ему было потерпеть эти полчаса, не зная ни строчки Писания, слыша одно только слово Христа? Но он эти полчаса боролся, как мог.

А если бы он не был убит? Умер Христос, все раскаялись («что мы натворили!»); сняли бы разбойника с креста и сказали: живи. Что было бы дальше? Он бы стал Марией Египетской. Он мгновенно познал Христа, но чтобы исцелиться от многолетних страстей, ему пришлось бы совершить подвиг. Такой же, какой совершила Мария Египетская. Разбойник умер. Но даже эти полчаса были для него подвигом, которые и ввели его в Царство Божие – в рай, что открыл для него Христос.

Пусть полчаса. Пусть это «работник одиннадцатого часа». Но он потрудился, сколько мог. И поверьте, немногие в истории человечества выдержали бы эту борьбу. Мы привыкли говорить о том, что разбойник спасся, наследовал рай во едином часе (как мы поем в светильне Великого Пятка). Да. Но этот час был для него борьбой не на жизнь, а на смерть. Он боролся за свою душу, за свой вход в Царство Божие, которое открыл ему Христос. Перед открытыми дверями рая он претерпел страшную брань, тайну о которой он унес с собой и которая осталась за порогом райской двери. Он боролся, чтобы туда войти. Он не просто пришел, увидел, победил. Эти полчаса были для него сражением, битвой. И эту битву, конечно, нужно вести каждому. Разбойник познал Бога – и спасся.

И в этом слове, и в некоторых других словах преподобный Зосима постоянно упоминает о Моисее Мурине. Есть такой разбойник. Разбойник, который не умер на кресте. Разбойник, который услышал то же самое, что слышал разбойник на кресте. Но этот на крест не был вознесен. Через много лет его убьют. И он не отвернется от человека, наносящего удар мечом. «Я убивал. Я должен быть убит». Перед этим его жизнь несколько десятилетий пройдет в монашестве. Умрет он уже старцем. Это опыт разбойника, который был прощен, помилован. Которому Христос открыл двери рая. И Моисей Мурин сказал: я буду за этот рай сражаться. И он сражался. Было очень непросто. Он был мурин – эфиоп, чернокожий человек (он родился в Африке). Это было очень неловко в той среде, где он был (на Синае). Хотя Африка была недалеко, оттуда мало кто приходил на Синай. Это была «белая» лавра. Лавра никак не для африканцев. Он там чувствовал себя неловко – примерно так же, как почувствовал бы себя чернокожий человек, зайдя сейчас в православную церковь. Или придя, скажем, в Троице-Сергиеву лавру. Или на Валаам.

Ему потребовалось немало молитв, труда, кротости не только для того, чтобы побороть свои бунтарские, разбойничьи страсти. Эта борьба над собой проходила в очень экстремальных условиях, которые он выдержал. И его слава была не меньше, чем слава великих подвижников той эпохи. Авва Сисой, авва Агафон… Их сравнивали с Моисеем. Потому что тот много служил людям словом. Утешал, давал очень мудрые советы известным подвижникам, старцам.

Когда на пустынь напали сарацины (всех предупредили об этом), он не ушел. Братья, которые захотели уйти, ушли. А Моисей остался с некоторыми преданными учениками и братьями, не захотевшими покинуть монастырь. Всех убили. Их память празднуется в январе по новому стилю. Это день, когда почитается память всех святых, в Синае и Раифе избиенных. Много великих старцев тогда погибло…

Разбойник своим трудом, терпением, верой, усилием (о котором дальше будет много говорить авва Зосима) стал человеком, который принес плод исправленной жизни – плод Святого Духа. Если бы разбойнику, который умер со Христом, была дарована жизнь, он стал бы таким же Моисеем Муриным.

Первым плодом усилий, труда и терпения является познание своей немощи. Именно немощи. «Я без Бога ничего не могу. Я без Бога ничего никогда не достигну. Ты мне помоги. Я без Тебя ничего не могу сделать. По слову Твоему закину сеть. По слову Твоему буду делать то, что должен делать только Ты. Будь со мной в познании силы и дара Божия».

Есть люди, которые в силу некой природной тихости и открытости Богу, как фарисей, молящийся перед алтарем, готовы сказать: «Господи! Благодарю Тебя за то, что Ты дал мне». Но очень важно при этом понимать, что все нам данное к нам не имеет никакого отношения. Это не наша заслуга. Вот в чем дело. Дар можно понимать по-разному. Награда Олимпийских игр и подарок какого-нибудь царя очень сильно отличаются по существу. Награда Олимпийских игр обусловлена моими заслугами (хотя я воспринимаю это как подарок, дар). А подарок царя обусловлен только его милосердием, только его снисхождением.

Но мы говорим: нет, он меня выбрал и наградил, потому что я не такой, как все. Если не такой, как все (то есть подарок обусловлен моими качествами), то это никакое не смирение и не познание немощи. Ты просто, сохраняя видимость веры, считаешь этот подарок, эту награду заслуженной. «Я обладаю качествами». Но сами качества и есть подарок. Ты ничего не принес в этот мир, что принадлежало бы тебе. Все тебе дано. Очень важно познать свою немощь, познать, что все, что у меня есть, – это не мое. Мое – только терпение. Даже время не мое. (И даже терпение не мое. И ныне кто терпение мое, не Господь ли? – говорится в псалме.) Мы, терпя во времени, постигаем, что немощны. Мы, терпя во времени, понимаем, что все нам дано от Бога. Что мы обыкновенные люди, ничем не лучше кого-то другого на этой земле. Такие же грешные – первые из грешников. Но щедрость Бога, Его милость, Его любовь, Его долготерпение дали то, что у нас есть. Только в терпении, во времени рождаются упование и благодарность. Если мы отказываемся от терпения, от постепенности, мы не можем никуда прийти и совершенно ничего не можем достигнуть.

Если мы не познаем своей немощи, мы не сможем познать подлинной щедрости Бога, Его подлинного милосердия и долготерпения. А значит – никогда не познаем Его силы, Его любви. Значит, у нас не будет никакого упования, не будет подлинной, нефарисейской благодарности Ему. Значит, не будет верности. Потому что верность созидается только в терпении, когда нам очень трудно. Говорим: «Ты, Господи, у меня один. У меня ничего нет. Только Ты есть у меня. Пусть у меня ничего не будет, пусть я буду лишен всего на свете, только Ты не отрекайся от меня. Будь со мной. Ничего не давай мне; но не прячь от меня Своего взгляда, не отнимай Своего лика. Будь со мной в моей немощи. Все равно любой Твой дар я испоганю, исковеркаю, использую во вред всем. Пусть ничего у меня не будет. Пусть не будет даже райской вечной жизни. Пусть я всего лишусь. Только бы хоть издалека видеть, что Ты меня помнишь, Ты обо мне знаешь».

Конечно, это невозможная ситуация – всего лишь поэзия, мечта. Но человек отнюдь не мечтательно все это проживает в своей жизни. Подвижник отнюдь не мечтательно об этом говорит. Ему надо пройти через ситуацию, когда от него отнимается все, когда он теряет все. И он должен сказать: «Ты есть цель моей жизни, цель моего похода, цель моей брани, цель моего труда. Я ищу Тебя, Господи. Если Ты скажешь: не ищи напрасно, Я никогда с тобой не буду, – тогда больше никакого смысла нет. Все эти блага – духовные или душевные, вечные или нет – не имеют смысла, если во всем этом не будет Тебя».

Познать, пережить это необходимо в терпении, во времени. Это приводит к тому, о чем авва Зосима говорит в конце 18-й главы:

Мы же, хотя в начале отречения показываем теплоту усердия, но со временем по нерадению своему теряем ее, пристращаясь к вещам охлаждающим, пустым и ничего не стоящим, взамен любви к Богу и ближним; и притом, если успеем что сделать доброе, приписываем то себе, как будто своими то сделали силами, а не от Бога прияли их.

Терпение само по себе приводит к унынию и скуке. Кроме одного единственного случая – когда человек любит. Когда он любит, даже тяжелые, трудные вещи для него выносимы, и к унынию и скуке они не приводят. Теплота, усердие, с чем мы проходим это поприще, есть любовь к Богу. И знак присутствия в нас благодати. Теряя усердие, мы теряем и любовь. Формализм сам по себе ничего не достигает, ни к чему не приводит, ничего не созидает. Хотя мы и убедили себя в том, что это не имеет никакого значения. Нет. Труд и самопринуждение нужны. Но они должны быть порождены усердием, а не формальностью, привычкой или обязанностью. Это – мое желание, умноженное на «Господи, помоги».