Читаем Добротолюбие. «Отдай каждому, что должно». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать беседы преподобного Зосимы Палестинского из третьего тома «Добротолюбия». В прошлый раз мы читали четвертый абзац. К этой теме преподобный Зосима возвращается и в 12-м слове:

Окаянна та душа, которая зная свои нечистые дела и видя, что достойно терпит то, что терпит, сидит и обманывая совесть свою, сплетает помыслы, говоря: он мне то и то сказал, бесчестил меня и поносил, – наветуя сама на себя и сама заменяя для себя место демонов.

Обычно мы возмущены тем, что человек просто проткнул наш напыщенный пузырь – и оттуда вылезла вся гадость, он, по сути, вскрыл нашу болезнь, и нам теперь видно, чем мы болеем, о чем надо молиться, в чем каяться, о чем нужно плакать, об уврачевании чего просить. Вместо того чтобы обратить на это внимание, мы сидим и думаем, как злом воздать на зло, как отомстить человеку, который по воле Божьей, в сущности, сделал для нас благодеяние. Мы на самом деле, как говорит здесь Зосима Палестинский, отвергаем Христа и уподобляемся бесам. Мы сами для себя делаемся бесами, нам никого больше не надо. Бесы, видя такое наше отношение, просто отходят в сторону, потирая руки и оставляя нас в покое. Мы сами себя доведем до ада, мы сами себя погубим, нам больше никого не нужно.

Пусть мы не можем пока признать, что этот человек наш благодетель, пусть мы не можем целовать ему руки, как епископ Тобольский Гермоген (Долганёв), пусть мы не можем с благодарностью молиться Богу об этих людях как должно, как требует того заповедь, но мы можем хотя бы понять, что желать отомстить, желать наказать, желать что-то сделать в ответ для этого человека – это совершенное безумие. Нам просто показали самих себя, что мы на самом деле есть. Ропщешь? Возмущен? Гневаешься? Говоришь гадкие слова? Дерешься? Это всего лишь твое собственное нутро.

Смотреть на себя молящегося приятно. Смотреть на себя орущего, кричащего, бьющего, матерящегося совсем неприятно, но это правда. Однажды мы все себя увидим. Бог-то смотрит на сердце. И Страшный суд в том и состоит, что нам показывают, какие мы есть, а не какими мы хотим себя видеть. Он потому и страшен, что покажется наше нутро. И эти люди, посылаемые нам Промыслом Божьим, для того и посылаются, чтобы мы, реагируя на их обличения, смиряясь, молясь о них и о себе, сделали себя способными пережить, перенести Страшный суд, который нас всех ожидает.

14-е слово:

Сказывал еще блаженный: шли мы однажды, – я, один брат и из мирян несколько, – по Неапольской дороге (в Самарии) и пришли на то место, где была таможня. Миряне, знавшие, что по обычаю тут требовалось, отдали пошлину, ничего не говоря; но брат, бывший со мной, начал противоречить, говоря им: смеете вы требовать с монахов?! – Услышав это, я сказал ему: что ты делаешь, брат? Ты не другое что говоришь ему, как, хотя и нехотя, чти меня как святого. Другое дело, если б он сам, видя твою добрую волю и смирение, устыдился и сказал: прости, не возьму. И так ты поступил не как ученик кроткого и смиренного. Отдай что должно и проходи далее с миром.

Отдай что должно – это буквально цитата из Послания апостола Павла к Римлянам: Итак отдавайте всякому должное: кому по́дать, по́дать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь. Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви (Рим. 13, 7–8) Если мы должны отдать то, что от нас требуется, другим людям по праву, по закону или по обычаю, мы должны это отдать.

Но преподобный Зосима замечает очень точно и очень честно, что и в его время были люди, которые хотели обойти должное, будучи монахами или священниками, требуя к себе особого отношения. «Можно я этого не буду делать, я же все-таки вот кто? Можно я не буду за это платить, ведь я же все-таки вот кто? Можно вы это для меня даром сделаете, потому что я же все-таки вот кто? Вы мне отремонтировали машину, можно я вам за это не заплачу или хотя бы заплачу в два раза меньше, я же все-таки вот кто? Можно я не заплачу за этот обед? Можно я не буду делать того, другого или третьего? Можно вы сделаете это даром, ведь я же на самом деле вот кто?»

И это требование к себе особого отношения ради того, чтобы сэкономить средства, нам кажется правильным, благочестивым, вернее – нам кажется, что благочестие другого человека должно таким быть. Но мы думаем за другого человека, мы думаем о его благочестии, мы предъявляем условия его благочестию. «Ты должен поступать так и так».

Но вообще-то заповеди существуют для того, чтобы я их исполнял. В данном случае речь идет о том, что я должен. Человек сделал работу, человек требует налог, человек по закону, правде или обычаю что-то от меня требует. Я должен ему это дать, потому что такова заповедь. Он может не взять не из-за моего благочестия, а из-за своего, потому что он благочестив, он считает, что надо священникам, монахам, старцам или благочестивым людям помогать. Но это его благочестие. Я должен целовать ему руки за то, что он поступает благочестиво. Это не моя честь, а его.

А если я добровольно говорю человеку, что не буду ему отдавать то, что должен, я совершенно неблагочестивый человек, потому что не исполняю заповедь Божью, я требую к себе особого отношения.

Что значит особое отношение? Значит, что я не такой, как все. На самом деле это почитание и уважение себя. Это буквально цитата: я не таков, как прочие люди или как этот мытарь (Лк. 18, 11). Я не такой, как все прочие, не такой, как вы. Это чистой воды иудейство, фарисейство, а с духовной точки зрения мнение о себе, гордыня, превозношение. Где тут смирение? Где тут: Боже, милостив буди мне грешному (Лк. 18, 13)? Где тут любовь ко Христу, которая состоит в том, чтобы исполнять Его заповеди, где желание эти заповеди исполнять? Ничего этого нет, только гордыня и превозношение, отказ любить, отказ служить, отказ смиряться, отказ терпеть.

Если мы такие благочестивые, что требуем к себе особого отношения, мы должны знать, что Христос хотя и мог быть освобожден от уплаты церковного налога, тем не менее его оплатил и очень заботился о том, чтобы это было сделано и чтобы апостолы и другие люди это увидели: Он действительно не уклоняется от уплаты необходимой подати и готов это сделать. Как же столь явное, столь намеренное фарисейство, столь дерзкое превозношение таким образом не смущает человека, который его выражает? 

Ведь даже этот монах, не пустой человек, монах той эпохи, той закалки, из той пустыни, да еще знакомый человек для старца Зосимы, должен это все разглядеть и понять сразу же, но он не видит, он ждет к себе уважения, он требует к себе уважения, он внутренне томится тем, что к нему относятся как ко всем людям, а он хочет к себе особого отношения, как раз того, за что упрекал фарисеев Христос. Вы потому так одеваетесь, потому так молитесь, потому постоянно показываете какие-то свои действия, чтобы к вам было особое отношение. И это осуждено Христом.

Но даже такой монах из такой пустыни с таким человеком рядом не может этого увидеть в себе. На самом деле трудно вообразить себе более антихристианское поведение, поведение, более не соответствующее духу Христову. Но монах, спостник преподобного Зосимы, этого даже не замечает, что-то требует, выражает. Ладно бы он просто думал, что авва Зосима его заставляет делать все так, как прочие люди, так он же это выражает, даже не замечая, насколько он уже ушел в сторону.

В Послании к Филиппийцам апостол Павел пишет, что Христос уничижил Себя Самого, приняв образ раба, смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2, 7–8). Христос говорит: всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк. 18, 14). Все сказано просто и ясно. Но даже монах той эпохи этого не видит, настолько заразная закваска фарисейская.

«А можно я не буду как все?» Нет, как раз и надо как все. Все работают – и я пойду работать, все чистят – и я пойду чистить, все платят – и я пойду платить, все сидят за столом – и я сяду за стол, пусть я буду есть меньше, но разделю со всеми всё. В этом и есть христианство, Христос так сделал.

А если мы внутренне ожидаем к себе особого отношения, особого стола, особого ритма, особого почитания, особого статуса, то мы больны закваской фарисейской. Мы мним о себе, мы требуем себе чего-то особенного, не замечая, что ушли от христианского отношения к этому вопросу.

Вот нарушил человек правила дорожного движения, ему пытаются выписать штраф. Он говорит: «Я в храм еду, можно я не буду платить?» «Я из храма еду, задумался, можно я не буду платить?» Нет, как раз нужно заплатить, чтобы подчеркнуть: я виноват, я заплачу. Да, я понесу наказание, как несут его другие, я должен быть как все. И мое христианство не оправдание для моего проступка, а как раз то условие, которое позволяет, предписывает мне понести соответствующую санкцию, которую закон предполагает.

«А можно я не буду платить налоги?» Ты должен. А если ты не будешь этого делать, ты останешься должным, с тебя за это взыщут, потому что ты нарушил заповедь Божью. Возможно, государство или соответствующие органы это не увидят, но все это будет посчитано свыше, и с тебя взыщут, потому что ты должник, ты нарушил заповедь, а кроме всего, ты еще и гордец.

Но мы рассмотрели только финансовую часть слов «отдай каждому что должно». Слова апостола Павла говорят о большем, не только о податях и оброках, но кому страх – отдай страх, кому нужна честь – отдай честь. Требуется, чтобы мы не только денежную подать отдавали, но и уважение, которое от нас ожидается.

В первую очередь это, конечно, к власти в любом ее проявлении. Любой человек, сознаваемый нами как наделенный властью, занимаемый иерархическую, государственную, духовную степень, требует подчеркнуто особого уважения. Не важно, центральная это власть или местная, но все равно я сознаю, что это власть, это некая иерархия, я ее уважаю, почитаю не ради самой этой власти, а потому, что заповедь такова.

Первый поздоровался, первый склонил голову, первый пришел, первый отметился, первый исполнил то, что требует власть. Не ради достоинства того или иного человека, а ради статуса, который имеет власть.

Это может быть мэр, а может быть его заместитель. Я, может быть, его терпеть не могу как человека, но он облечен властью. Поэтому, проходя мимо него на улице, я первый поздороваюсь. Или он пришел в Церковь не с хорошими намерениями, но пришел как власть имеющий, я это вижу, я должен оказать ему уважение. Может, как человек он гнилой и пришел совершать здесь недолжное, но это не имеет значения, в его лице я должен почтить власть.

Или в нашей церковной среде: приехал на приход благочинный. Он, может, в четыре раза меньше меня служит у престола, но он отмечен властью, я должен оказать ему уважение. Он, может быть, позавчера семинарию окончил, а у меня вся голова седая, я состарился на этом служении, но я должен оказать ему почтение как пожилой диакон оказывает уважение молодому служащему священнику, говоря ему: «Благослови, владыко». Потому что таков ритм, таков статус.

К этому приучает нас церковное бытие и в рамках службы, и в рамках церковной структуры, церковной жизни, в рамках всего миробытия. Если я христианин, то я должен почитать любого человека, который облечен хоть какой-то толикой власти, уважать в нем ту самую власть, оказывать ему честь в соответствии с его статусом.

Если мы так не делаем, если так не думаем, если лицемерим, а не по совести это делаем, а потом начинаем смеяться и унижать человека, когда он уезжает, то мы на самом деле поступаем как бунтовщики, как люди, живущие по своей воле. Мы никого не чтим, никого не уважаем, никого не боимся, сами по себе; и этим очень гордимся.

Но почему-то мы решили, будто это и есть христианство, потому мы так и возмущены священниками в лихие годы нашей истории, от восстания какого-нибудь бунтовщика до революции 1917 года. Мы все говорим: «Нет, не так надо было. Бороться надо было, противостоять всем, стоять, доказывать». У нас в душе неуврачеванный, неоплаканный, неизжитый, не прошедший горнило покаяния бунт. Это не христианство, это независимость. При чем здесь христианство?

Вспомним слова из Послания к Филиппийцам: уничижил Себя Самого, приняв образ раба, смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп. 2, 7–8). Поэтому Бог превознес Его и даровал Ему имя выше всякого имени. Вот путь, намеченный Христом.

Если мы не научимся этому по отношению к вполне нормальным людям, по отношению ко всякой власти, откуда бы она ни происходила, оказывая ей должное, искреннее, нелицемерное уважение, честь, тогда мы христиане. Если этого нет, тогда мы просто независимые бунтовщики, и Бог выставит это наше нутро, поместит нас в горнило.

Мы должны определить, хотим идти путем Христа, путем Креста, а стало быть, путем долготерпения, или мы на самом деле хотим идти путем революционеров, потому что очень легко бесстрашие мучеников спутать с бесстрашием революционеров. Некоторые часто это смешивают.

Понятно, что в Советском Союзе это было вполне разумеющимся. Люди вышли из Советского Союза, а систему эту не перепроверили. Между мучеником и революционером, умирающим на глазах народа, есть очень большая разница. Один из них бунтовщик, бунтовщиком был, бунтовщиком и умер. А другой из них – носитель Духа Христова, и он вовсе не бунтует, он свидетельствует о Христе. И он не хочет поклоняться богам, но не протестуя, не бунтуя против власти.

Вот так пишет апостол Иуда в своем небольшом Послании: Это ропотники, ничем не довольные, поступающие по своим похотям (нечестиво и беззаконно); уста их произносят надутые слова; они оказывают лицеприятие для корысти.  Но вы, возлюбленные, помните предсказанное Апостолами Господа нашего Иисуса Христа. Они говорили вам, что в последнее время появятся ругатели, поступающие по своим нечестивым похотям. Это люди, отделяющие себя (от единства веры), душевные, не имеющие духа. А вы, возлюбленные, назидая себя на святейшей вере вашей, молясь Духом Святым, сохраняйте себя в любви Божией, ожидая милости от Господа нашего Иисуса Христа (Иуд. 1, 16–21).