Читаем Добротолюбие. «Обуздывание гнева». Часть 2. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Зосимы Палестинского, и разговор у нас идет об обуздании гнева.

В прошлый раз мы читали 16-ю главу и пришли к выводу, что на любую укоризну, на любое несправедливое замечание нужно смолчать, и другого способа победить гнев, остудить пылающее сердце, «разум возмущенный» невозможно. Только смолчав. Это приведет к немалому действию: мы отрежем свой язык от воспламеняющей его геенны, мы прервем связь с сатаной, дьяволом, обретем свободу сынов Божьих. Да, сердце шипит, разум пылает, но пока язык молчит, волнение сердца потихоньку успокаивается, утишается.

А если молчать сил совершенно нет, невозможно? Тогда нужно убежать, уйти. И там, куда мы убежим, уйдем, нужно молиться: «Господи, помоги!» Там мы можем орать, можем что-то говорить, но это уже никого не обидит, это не будет злом, это просто выпущенный пар. Даже если я орал и в конце концов начал молиться, я нормально возвращаюсь в человеческое сообщество и чувствую себя не очень хорошо, но на самом деле никому не причинил зла, своим кипящем сердцем или разумом никого не опалил.

Читаем дальше, 21-й абзац:

Однажды спросили авву: как достигнуть того, чтоб не гневаться, когда унижают и злословят другие? Он ответил: кто в сердце своем имеет себя ничтожнейшим, тот никаким унижением не возмущается, как сказал авва Пимен: если уничижишь себя, будешь иметь покой.

Убежать, уйти, закрыться можно; правда, это почти по-страусиному, но это хороший выход, хорошие страусиные бега, страусиное зарывание головы в землю, потому что это есть спасение других от зла. Можно зарыть свою голову даже в горящие угли, лишь бы никого не обжечь даже маленьким угольком своего пылающего сердца. Главное, не воздать злом на зло, не сделать зла другому человеку. Поэтому все способы хороши, только бы не сделать зла.

Но от себя-то не убежишь, кастрюля-то твоя, сердце твое кипящее, остается с тобой. Важно сбежать тогда, когда ты не можешь сдержаться. До той поры, пока не сможешь сдерживаться. Но на самом деле так сердце свое не исправишь. На первых порах, когда совершенно не можешь обуздать возмущения и гнева, можно таким методом бегства, ретировки с поля духовного сражения пользоваться, но так сердце не вылечишь.

Это спасает от зла других людей, но зло внутри себя исправить не можешь. Мы никого не опалили, не выплеснули зло наружу, но сердце по-прежнему пылает, сердце по-прежнему болеет, по-прежнему продолжает реагировать на замечания, несправедливость.

Чтобы вылечить сердце, как говорит здесь авва Зосима, нужно сердце смирить. По-настоящему смиряет сердце только Господь, Он есть и образец, и источник подлинного смирения и кротости, и смиряет по преимуществу Он. Но как привлечь Его смиряющую благодать, как привлечь Его благодать, которая способна изменить наше сердце, способна сделать наше сердце другим? Что нужно сделать?

Есть слово в Священном Писании о том, что нужно сделать: Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет; а унижающий себя, возвысится (Лк. 8, 14) И другое слово: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать (Иак. 4, 6). Понятно, что это об одном и том же: тому, кто себя возвышает, Бог противится, поэтому такой будет унижен; тому, кто унижает сам себя, то есть смиряется, Бог даст благодать, то есть вознесет его.

Вывод очевиден: нужно каким-то образом уничижать себя самому. Здесь это описывается уже как опыт преподобного Пимена Великого: человек должен научиться себя уничижать, себя укорять, иметь себя уничиженным в собственных своих глазах, не носиться с собой как с писаной торбой, не трубить перед собой о самом себе. Нужно смириться в том смысле, что необходимо научиться каким-то образом уничижать себя в своих собственных глазах.

Кто в сердце своем имеет себя ничтожнейшим, тот никаким унижением не возмущается. Великое это дело уничижать самого себя, иметь о себе представление как о ничтожнейшем человеке. Великое, но трудное.

Конечно, если человек совершенный грешник, ему легче с этой ситуацией справляться: грех… есть выну (Пс. 50, 5), как мы говорим в 50-м псалме. Преподобная Мария Египетская всегда помнила, кто она, какая она, и это помогло ей смиряться.

Иногда это (грех мой предо мною есть выну) может иметь буквальное измерение. Например, на Мурманской земле очень популярно житие преподобного Варлаама Керетского. Он, будучи молодым священником, решил побороться с идолами, с бесами, сокрушил одного из них, но бес обещал ему отомстить. И в результате получилось, что Варлаам в порыве гнева убил свою жену, матушку. Когда он пришел в ум, осознал, что сделал, он взял ее тело, положил в лодку, сам сел в эту лодку и плавал по Баренцеву морю, пока труп совершенно не истлел. Не просто плавал, конечно, не рыбу ловил, не на небо глядел, а плакал и молился о том, чтобы Бог простил ему его грех. Он буквально видел грех свой перед собой в самом натуральном смысле, обоняя, осязая, видя, что сделали его собственные руки.

Тот же самый, в прошлый раз помянутый нами, преподобный Моисей Мурин тоже имел грех свой перед собой, потому что всегда к месту вспоминал свои прежние грехи, о том, что он делал, какой он был разбойник и что не достоин войти вообще никуда, но он понадеялся на милосердие Божье.

С грешниками все понятно: как есть, так и есть. О них можно много говорить, о грешниках интереснее говорить, чем о праведниках, эта тема нам понятнее и ближе. Но если начать об этом говорить очень много, человек может подумать: «Эх, какая неприятность, у меня и грехов-то толком нет». И заскорбит человек: «Как теперь спасаться? У меня даже и грехов-то нет страшных, о которых можно было бы думать. Я вроде и не блудник, и не убил никого, и разбойником не был. Как же мне спастись?»

Поэтому разговор на тему грешников прекращу, чтобы никто не соблазнился, не смутился и не решил, что в его жизни есть такой большой изъян, как отсутствие страшных, смертных грехов. Это не проклятие, не досадное недоразумение, это благодать и милость Божья. Для них есть свой путь, очень хороший, гораздо лучше, гораздо легче, гораздо проще. Лучше бы, конечно, ни один человек никогда не впадал в смертные грехи. Но не всегда это получается.

И если нет великих грехов, человек представляется праведным в собственных глазах. Тогда что делать? Тогда как быть? И вот здесь, в этой ситуации, как раз укорение является подлинным орудием для сокрушения человеческого духа, для исправления человеческого ума.

Сделал что-то очень хорошо. Но если посмотреть в себя, что я при этом чувствую? Горжусь, тщеславлюсь, трублю перед собой: «Смотри, какое я хорошее дело сделал, как красиво подмел, как красиво поштукатурил, какой храм построил, как спел сегодня!» Я горжусь этим, тщеславлюсь. А Священное Писание говорит: кто гордится, тот уже получил свою награду. Получил аплодисменты, похвалу прихожан или зарплату, и никакой награды больше уже не будет, в Царство Божье это дело с тобой уже не пойдет, ты уже получил за это все, что нужно. Я начинаю грустить: «Таким образом, дел-то я буду делать очень много, а в итоге-то каким образом спасаться буду? Каким образом я войду в Царство Божье, если тут уже все награды получил?» Я укоряю себя.

Сделали мне замечание, несправедливо, конечно, укорили за что-то, обвинили в чем-то. Сколько же у меня гордости, что я возмутился? Ну, смолчал, как пишет авва Зосима. Но внутри-то как кипело! Это же все гордыня, самомнение, и мысли такие проскакивали: «Ну, я бы ему показал! Мне бы только разрешили, мне бы только дали, я бы ему врезал, я бы ему сказал!» И дальше всякая мерзость в человеческом сердце. И я снова укоряю себя: «Кто я вообще такой? Я думал, что я белый и пушистый, а оказывается, вон что в моей душе-то делается! Я ненавижу людей, я презираю людей, я горжусь собой, вижу только себя». Вот снова укорил себя.

Ничего со мной не происходит, все ровно, все хорошо. «Конечно, что с тобой произойдет? Ты же никого не любишь, ни за кого не молишься, так, только поминаешь, какие-то записки читаешь, но ты же не молился, кровь не проливал. Вот у тебя друг болеет. Сколько раз ты за него молился? Несколько раз сказал: «Господи, исцели друга моего». Разве так молятся люди, которые любят Христа или любят этого друга? Какой же ты друг после этого? Ты постой три или четыре часа, помолись за него, чтобы он выздоровел». Вот и укорил себя.

Или эпизод из жития Григория Акрагантийского. Заходит он как-то в церковь и видит, что там плачет женщина, убивается, ревет, волосы на себе рвет, рыдает: «Господи, Ты меня оставил! Господи, Ты меня оставил!» Он подходит, спрашивает: «Женщина, что случилось? Что с тобой?» Она говорит: «Бог меня оставил». – «Что у тебя стряслось?» – «Ничего, в том-то и дело! За три последних года даже курицы не сдохло. Бог меня забыл, Он от меня отвернулся, у меня нет ни одной скорби. Кому я нужна тогда, если даже Бог не может обо мне позаботиться? Понял, что я неизлечимо больна, и совершенно ничего со мной хорошего произойти не может». Эта женщина укоряла себя. Понятно, что это крайняя степень, для нас это невозможно, это трудно. Но важно, что повод для самоукорения можно найти всегда.

Вот молиться лень, принуждать себя надо. Вроде принудил, молитва пошла. Вроде и помолился, и поплакал, и сокрушился. А снова укоряешь себя: «Был бы ты настоящим молитвенником, вообще не переставал бы молиться, весь день бы молился и в вечернее правило вошел бы легко и выходить из него не захотел бы. Но ты лентяй, тебя волнует все, что в мире, и совершенно не волнует то, что у Бога».

Любое событие, любое обстоятельство, любая ситуация могут быть рассмотрены с точки зрения самоукорения, с точки зрения укоризны.

На самом деле упражнение это понятное; что надо делать, понятно каждому. Как можно из любой ситуации найти выход через самоукорение, понятно каждому. Если что-то непонятно, если что-то не получается, всегда можно решить вопрос с любым духовником, с любым священником, потому что это общечеловеческое и вполне понятное дело: укоряй себя, уничижай себя, ставь себя самого на место, не дожидаясь, пока поставят другие. Как говорит Христос, не садись на высокое место, садись на низкое, потому что лучше тебя поднимут на высокое, чем спустят на низкое. Поэтому уничижай себя сам; глядишь, все вокруг начнут тебя утешать и радовать. С помощью самоукорения можно тихо, просто, достаточно спокойно помочь себе самому смириться.

Хорошо так об этом говорить. Но мы стали невыносимо гордыми, стали настолько духовно больные, настолько духовно уродливы и безобразны, что запинаемся в этом бесхитростном, простом деле, которое могло бы нас в течение пяти или десяти лет привести в обитель покоя. В нашей ситуации, с нашей гордыней, с нашим ожесточенным сердцем это не работает.

Мы начинаем себя укорять, прочитав об этом у святых отцов, и почти мгновенно приходим в уныние. «О, я совсем негоден, у меня никогда ничего не получится, я вообще самый проклятый человек, ни к чему не способный, отвергнутый Богом. Очевидно, что Бог меня прогнал от Себя, никогда мне не спастись, никогда мне не стать хоть сколько-то достойным Его любви, я никогда ничего не смогу, я самый последний грешник, гореть мне в аду». В итоге ужас, страх, отчаяние, нет ни веры, ни надежды.

Не метод самоукорения неверен, как некоторые думают, а сердце, больное гордостью, мешает. И в прежние времена это работало, даже и сейчас бы это сработало, если бы мы наступили на горло собственной гордыне. Но она верещит от того, что ей плохо, но наступать ей на горло мы не собираемся, мы идем у нее на поводу.

«Вовсе я не такой плохой. Вовсе я не такой никчемный, я очень даже способный, я очень даже талантливый, я очень много даже чего могу; и у меня получается». Мы всё это делаем для того, чтобы преодолеть уныние, а в сущности, хвалим себя, трубим перед собой и делаем то, что противно заповедям Божьим, потому что Бог гордым противится (Иак. 4, 6); и всякий, возвышающий сам себя, унижен будет (Лк. 14, 11).

Если мы действительно не можем, не умеем даже с помощью духовника жить с самоукорением, не можем так развернуть этот метод, чтобы нам приходить в смирение, то тогда нам нужно его оставить. Оставить до тех пор, пока мы сами не разберемся, как это делается, или до тех пор, пока у нас не появится руководитель.

Мы читали 21-е слово о том, чтобы сердце наше исцелить. Если самоукорение у нас не получается, то исцелить сердце никак не получится, но спастись вполне возможно. Для этого достаточно, чтобы мы сознавали, что наше кипение по поводу чьей-то злобы, по поводу чьей-то ревности, чьего-то замечания, чьей-то несправедливости незаконно, неправедно, есть неправда. И если мы позволим в этом состоянии говорить, то воздадим злом за зло, а мы не должны этого делать никаким образом, мы не можем воздавать злом за зло.

Пока мы сознаем, что кипящее наше сердце есть плохо, есть зло, есть неправда, есть грех и мы молчим, чтобы никого не опалить, не обидеть, пусть сердце останется неисцеленным, но надежда на спасение у нас остается.