Читаем Добротолюбие. «Обуздывание гнева». Часть 1. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Зосимы Палестинского.

16-я глава:

Спросили меня, как следует обуздывать гнев, – и я сказал в ответ: начало обуздывания гнева есть – не говорить, пока продолжается гневное раздражение. Пример сему видим на авве Моисее, который, когда отцы, желая испытать его, говорили в собрании между собою: зачем этот эфиоп входит в наше собрание? – слыша то, молчал; и когда после собрания некоторые спросили его, смутился ли он, отвечал: «смутихся и не глаголах" (Пс. 76, 5). Но так было в начале. Когда же потом усовершился он и был посвящен в диаконы, то не только молчал, но и не смущался. Вот что было: архиепископ, желая испытать его, сказал клирикам: «Когда войдет авва Моисей в алтарь, вышлите его вон, и, идя за ним, подслушайте, что он будет говорить». Когда пришел он в алтарь, клирики сказали ему: «Поди вон, чернокожий эфиоп». И он вышел, говоря себе: «Хорошо поступили с тобою; не будучи человеком, зачем входишь в собрание людей?» (Досточтимые сказания об авве Моисее, п. 3, 4). Теперь уже он не только промолчал на осмеяние, но и не смутился, и не только не смутился, но еще и укорил сам себя. Смущаться и не говорить свойственно несовершенным и новоначальным; а даже и не смущаться есть дело совершенных, как говорит Пророк: «уготовихся и не смутихся» (Пс. 118, 60). И это есть великая добродетель. Мы же большей частью оказываемся стоящими ниже самых новоначальных, когда не стараемся одолеть себя и заставить себя смолчать, когда зародится гнев, думая по великому нерадению своему, что добродетель сия высока и недоступна для нас. Даже желания не показываем, чтобы положить начало сему над собою труду, и тем привлечь благодать Божию в помощь себе, или если, по-видимому, и показываем желание, но вялое, не твердое и недостойное того, чтобы получить от Бога какое-либо благо.

Такое слово об обуздании гнева. Напомню, если кто не знает, чтобы не смущался человек, что речь идет о Моисее Мурине, и эти прозвища и обидные слова, которые ему говорили за неимением других, адресованы ему с указанием на его цвет кожи. Он был чернокожим человеком, он был человеком, которого с той же ругательной интонацией в ХХ веке называли негром, он был африканец, действительно эфиоп, действительно черный, жил в монастырях на Синае, где такие люди были редкостью. Чернокожих людей даже в этом регионе, даже среди христиан было очень и очень немного, тем более в таком монастыре, как Синайский.

Фактически говорили ему очень обидные слова. На самом деле тут определенные эвфемизмы, все-таки литературный текст, а вообще-то это были очень грязные слова, гораздо более грязные, чем «грязнокровка» или «чурбан». Я не буду продолжать, каждый наверно, поймет, что это означает. Это было очень унизительно и очень обидно; в сущности, это носило, как сказали бы в ХХ веке, расистский аспект. Особенно в условиях христианства это было совершенно недопустимо, ни в какие ворота не лезло и потому звучало особенно унизительно и особенно обидно, и потому, естественно, реакция отца Моисея Мурина на эти обидные слова заслужила великой похвалы.

Когда его называют эфиопом, это понимается буквально. Это не значит, что он смуглый или некрасивый. На самом деле он был темнокожим человеком.

В этом слове на себя обращают внимание два момента. Во-первых, оказывается, состояние нормального христианина – это смущаться в то время, когда тебе говорят несправедливые, унизительные слова, но ничего не говорить в ответ, то есть не воздавать злом на зло, на злое слово не говорить в ответ зло. Это заповедь, это состояние нормального, обыкновенного христианина.

А вот состояние святого человека, которым является Моисей Мурин: не смущаться от несправедливого замечания, то есть чтобы в сердце не было ничего темного. Когда тебя несправедливо унизили, несправедливо обидели, несправедливо что-то сказали или сделали тебе, ничего темного от этого на сердце не рождается: нет ни раздражения, ни гнева, ни обиды, ни уныния. Понятно, что это святость.

Простой христианин в ответ на несправедливое замечание молчит, хотя сердце его бурлит; святой христианин, достигший совершенства, в ответ на несправедливые замечания не только не говорит, но внутри у него ничего не происходит, никакого движения сердца в ответ на это раздражающее событие, на этот триггер не зарождается.

Плюс к этому личным достоинством аввы Моисея представляется то, что он не только не имеет смущения, не только молчит, но еще и считает эти обличения справедливыми, даже в некотором роде милосердными, считает, что на самом деле с ним еще хуже нужно поступить. Он укоряет сам себя, и это личная особенная святость этого великого отца.

Для полноты картины, особенно когда речь идет о гневе, хочется добавить несколько слов. Почему именно так испытывают Моисея (из контекста слова преподобного Зосимы), непонятно, а когда читаешь здесь отмеченные в скобках «Досточтимые сказания об авве Моисее и других отцах», попросту говоря Древний патерик, то в контексте все становится понятным.

Моисей Мурин – бывший разбойник. Не благородный разбойник, не Робин Гуд, а обыкновенный разбойник, обыкновенный негодяй, который грабил, который, по всей видимости, убивал. И вот он приходит в монастырь и начинает там жить. Особенно перед поставлением в священный сан у святых отцов возникает желание проверить: а подлинно ли покаялся этот бывший разбойник, подлинно ли он пришел в Церковь?

Зная современную церковную жизнь достаточно хорошо, понимаешь, что это достаточно естественное желание. Очень много людей, приходящих в монастырь от каких-то страшных грехов, от страшных страстей, от страшных преступлений, приходят только для того, чтобы спрятаться или получить доступ к власти, к деньгам или еще к чему-то, приходят с подлыми, лукавыми, эгоистичными соображениями. Так всегда было, всегда есть.

Перед тем как посвятить в священный сан, святые отцы проверяют, доподлинно ли смирился Моисей Мурин, действительно ли он в молитве преодолел свое разбойничье прошлое, свое разбойничье нутро, естество или просто притворяется, мимикрирует.

Поскольку он разбойник, он особенно падок на гнев, он несдержанный, неуправляемый, да и просто в силу особенностей своего этноса он более возбудимый, более эмоционально неустойчивый, более горячий, чем все остальные люди, живущие там. Поэтому они его проверяют, испытывают, как он отнесется к несправедливой укоризне, что будет делать.

То, что он делает, как реагирует, показывает, что на самом деле покаяние произошло. Люди видят, что благодать в его душе пребывает, поэтому не просто делают его священником. В конце концов преподобный Моисей Мурин становится одном из известнейших отцов на Востоке, и к нему приходит много людей за духовными советами.

Возвращаемся к слову. Если норма христианской жизни – в ответ на несправедливое обвинение молчать, то святой христианин на несправедливое обвинение не только молчит, но и сердцем даже не смущается.

Подчеркиваю, речь идет именно о несправедливом обвинении, о несправедливом слове, о напраслине, возведенной на человека, о чьей-то злобе или чьей-то зависти, которая коснулась человека. Если человек возражает, возмущается, кипит в ответ на справедливые укоризны, на справедливые слова, то Писание таких людей называет просто глупыми. Речь идет именно о несправедливости, возводимой на нас словом обвинения.

Нулевая точка отсчета, нулевой уровень – просто христианство, нормальный христианский статус, христианский ответ, когда человек владеет своим словом, воздерживается в слове, хотя сердце его и кипит.

Конечно, нам кажется, что сердце кипит в праведном гневе, что сердце разгневалось и кипит праведным негодованием, что нельзя оставлять несправедливость ненаказанной, надо возражать. И вот человек возмущен несправедливостью и начинает говорить что-то против. Вот и все, так и происходит все на свете: человек понимает, что его несправедливо укорили, несправедливо обвинили, несправедливо чего-то лишили, его сердце начинает кипеть и, как всякая кипящая кастрюля, начинает выпускать пар. Особенно красиво и эффектно это смотрится со скороваркой. Эксперимент прошу не проводить, могут быть несчастные случаи. Но и в любой кастрюле каждый это видит: внутри начинает все кипеть, бурлить и вырываться из-под крышки, заливая плиту. Это все естественный процесс.

И когда праведный гнев начинает выскакивать из нас, бурлить, мы воспринимаем это естественно: «Я должен терпеть несправедливость, что ли? Да в жизни не буду терпеть. Да и не должен никто терпеть несправедливость». На самом деле мы просто не владеем своим словом, не владеем своим языком, но нам это кажется возмущением против несправедливости.

А вообще-то язык, по Посланию апостола Иакова, говорящий и возмущающийся тем или иным действием, раздраженный или нераздраженный, воспламеняется от геенны, то есть, говоря от бурлящего сердца, от кипящего ума, мы несем зло. Наш язык воспален от геенны, мы ищем, на кого бы это все излить, и изливаем зло на людей (см. Иак. 3, 6).

Конечно, это зло мы оправдываем борьбой с несправедливостью, мы оправдываем это благими порывами: мы делаем дело, мы защищаем справедливость или обличаем несправедливость. Все всегда так делают, все всегда от начала времен, быть может, со времен Каина, оправдывают совершаемое зло борьбой с несправедливостью или борьбой за справедливость.

Удивительным образом при этом зла становится больше. Так и должно быть, потому что если воздавать злом за зло, то зла становится больше. Но никто не рассматривает свои слова, эмоции, состояния как воздаяние злом за зло. Все видят это хорошим, красивым и эффектным полотном в рамке, картиной борьбы за справедливость или борьбы против несправедливости. Почти все бытовые конфликты, и не только бытовые, имеют именно эту природу.

Например, сделала жена замечание мужу: «Сколько раз тебе говорить: поставь тапочки на место?» Муж обижен: «Во-первых, я муж или не муж? Я хозяин или не хозяин? Она не имеет права делать мне замечания. Я – хозяин, где хочу, там и ставлю тапочки. То есть в этом замечании она покушается на меня как на мужа, хозяина, поступает несправедливо. Она попирает мои права, данные мне Богом, данные мне обществом, потому что по одним я муж (и меня нужно уважать), по вторым я хозяин – и эти права тоже должны признаваться. В конце концов, глупо делать замечание из-за каких-то тапочек. И я просто хочу сказать ей: «Знаешь, ты глубоко не права, что делаешь замечание, по такой причине, по таким правилам, по такому каноническому правилу, по такому стиху из Послания апостола».

Она, конечно, могла бы промолчать, но нет: «Он же несправедлив, он меня обвинил в том, что я его не уважаю. На самом деле я в нем души не чаю, я его вообще люблю очень сильно. Но любовь любовью, а тапочки-то надо ставить туда, куда положено ставить, потому что я на самом деле трачу целых полторы минуту для того, чтобы переставить их. Мне что, время девать некуда? Он вообще считает мое время? Он понимает, сколько я трачу времени на такие мелочи, пока он ходит на работу? В результате я не успеваю ни помолиться, ни почитать, даже отдохнуть мне не хватает времени, потому что я постоянно переставляю чьи-то тапочки».

Она не хочет его убедить в этом, она просто отстаивает свое право. Она возмущена тем, что он несправедливо к ней относится, не видит ее трудов, не замечает ее заботы, несправедлив к ней, потому что он обвинил ее в нелюбви и непочтении, а вся ее жизнь – это любовь и почитание, она защищает свое поруганное достоинство. И дальше, что называется, слово за слово.

Каждый убежден, что отстаивает справедливость, каждый убежден, что борется с несправедливостью. В результате они друг другу наговорили таких слов, которые даже стыдно говорить, в чем только друг друга не обвинили... Они уже давно забыли, при чем тут тапочки и какое они имеют отношение ко всему этому. Они не помнят, с чего все началось, но наговорили такие вещи, которые не просто несправедливые, а откровенно злые.

И каждый уйдет после этого разговора с огромной кучей злых, совершенно несправедливых слов и обвинений, сказанных в отношении другого человека. Вот природа конфликтов, и не только бытовых.

Собственно, как мы можем судить о том, что справедливо, а что несправедливо? Мы же не можем судить об этом, пока не замолчим. Нам, конечно, кажется, что мы можем, знаем, что справедливо, а что нет. Но с точки зрения Священного Писания мы не можем этого знать.

Мы можем знать, что справедливо, а что несправедливо, только тогда, когда замолчим, потому что молчание есть свет и мудрость, так говорит тот же самый апостол Иаков. И когда мы замолкаем, мы пронизываемся светом, пронизываемся мудростью. Собственно, мудрость и есть истинное суждение о правильном и неправильном, о справедливом и несправедливом в отношении каждого человека.

И когда мы замолчим, в зависимости от того, насколько глубоко и серьезно наше молчание, мы начинаем постигать подлинное измерение справедливости.

Например, я писал годовой отчет всю ночь, закончил в шесть часов утра, выпил кофе и поехал в офис сдавать этот отчет к началу рабочего дня. Сдал, начальник принял, но обозвал меня лентяем. Кончено, я возмущен: «Какой я лентяй? Я всю ночь не спал!» Но я это возмущение подавил, все-таки он начальник. Не то чтобы я такой благочестивый, но он все-таки начальник.

Я в очень раздраженном состоянии, не буду сейчас ругаться; и вообще спать хочу очень сильно. Поэтому я сдержался, смолчал, продолжаю работать целый день молча, подавленный, уставший, пью кофе запоями, борюсь со сном, вечером еду домой. В результате усталости, от количества выпитого кофе, от подавленности, разделенности от этого обвинения спокойно, оказавшись в одиночестве, еду домой на машине и мечтаю только о том, чтобы спать.

И вдруг мне приходит в голову простая и ясная мысль: «Собственно, он прав. Вообще-то на отчет у меня был месяц, но двадцать девять дней этого месяца я действительно ничего не делал. Я это откладывал; то фильм посмотрю, то спать лягу. Дотянул до того, что возможности откладывать больше не было, но все это потому, что я ленился. Я бы мог делать этот отчет каждый день по часу и спокойно бы сделал без всякого напряжения, никого бы не смущал, все бы было точно, вовремя, красиво и без всякого надрыва. Я действительно лентяй, и начальник прав».

Я понимаю, что я действительно лентяй. Это вовсе не значит, что я изменюсь или в следующий раз буду делать иначе. Это не про то. Это про то, что я смолчал и понял, что обвинение было справедливым.

Если на любую укоризну смолчать, тогда не только будет подавлен гнев, не только получится остудить кастрюльку, но можно узнать правду о самом себе.