Читаем Добротолюбие. «Необходимость искушений». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». В прошлый раз у нас был разговор о возрастании в любви. И, в сущности, мы продолжаем этот разговор дальше, акцентируя внимание на том, почему необходимо это состояние, когда озаряющая нас благодать Божья, сообщающая нам свою любовь, причащающая нас своей любви, открывающая нам свою любовь, вдруг умаляет свое действие, и мы остаемся в условиях, когда должны принуждать себя к тому, что требуют от нас заповеди, что требует от нас желание любить, но при этом не чувствуем ничего радостного, никаких проявлений чувств не переживаем.

Говоря языком общепринятым, бытовым, зачем нам нужны подобные искушения, которые поражают нас как раз в тот период, когда мы не чувствуем никакого желания любить, но поступать по любви тем не менее должны?

Когда-то человек чувствовал благодатную любовь, чувствовал благодатные переживания. Когда-то это было, он на крыльях летал, людям помогал, храм посещал, все готов был делать, а сейчас нет. Но тем не менее, поскольку ум его принял печать Божественного света, он ощущает себя долженствующим любить.

Если он не принял этой печати, еще не озарился светом Божественной любви, он думает, что главное – поститься и молиться, в положенное время ходить на исповедь, в положенное время ходить на причастие, ставить свечи в определенный момент времени определенному святому.

Если приходится творить милостыню, человек думает: «Лучше не надо, потому что моя милостыня, мои пятьдесят или сто рублей испортят человека. Он накопит на бутылку и пропьет это все. Зачем давать ему деньги? Не буду давать. Я лучше подожду, когда придет по-настоящему нищий, какой-нибудь человек из глубокого ХIХ века, какой-нибудь мальчонка, сошедший с полотна В. Г. Перова, просящий милостыню в Мытищах (или в которого запряжена бочка с водой). Я такого дождусь, тогда ему дам, потому что кто-то где-то сказал, что милостыня должна запотеть в моей руке. А рука в конце концов стареет, сжимается, ссыхается и становится рукой, лежащей во гробе. Так там эта милостыня и запотела, зато я никому ничего даром не дал. По крайней мере, в том, что я дал милостыню пьянице, никто меня не обвинит. Правда, я и заповедь не исполнил, но я с сознанием выполненного долга все-таки упокаиваюсь. По крайней мере, в этом я не сказать, что виновен, пьянице сто рублей не дал».

Такой человек, надеющийся что-то сделать, что-то не сделать, какие-то вещи внешние исполнить, какие-то не исполнить, это человек, который не познал Божественной любви. Это еще не приговор. Пока человек не умрет, всегда есть надежда, что он познает, отразит, что самое главное, что он должен делать, – любить. И этой любви он должен научиться. Даже за пять минут до смерти человек может познать эту любовь.

И, познав искреннюю любовь, он может познать искренне и глубоко, что жил он совершенно не так, как должен был жить верующий во Христа человек. Но у него достаточно времени, чтобы сказать: «Господи, я достойное по делам моим приемлю, я сам виноват во всем. Я прожил жизнь ужасную, но Ты вспомни обо мне. Такая любовь, как Твоя, может вспомнить даже обо мне».

И человек, еще даже не знающий никаких представлений о любви, может что-то делать, как-то стараться по вере поступать, как-то стараться заповеди Божьи исполнять. И Великодаровитый, Всещедрый Господь ведет его путем, намеченным к его спасению, карауля его жизнь, чтобы (если это возможно) открыть человеку, что главное в жизни – это познать любовь Божью и ответом на нее явить свою любовь к Богу и ближнему.

Как говорит апостол Павел, любовь Божья излилась в сердца наши Духом Святым (Рим. 5, 5). Однажды человек это познает. И даже если у него останется одна минута времени для жизни, этого достаточно, чтобы принести плоды этого откровения любви Божьей.

А когда человек уже получил это откровение любви Божьей, через какое-то время приходит пора искушений, и человек терпит разные трудности, скорби, принуждает себя к исполнению заповеди о любви. Это происходит потому, что в уме у него навсегда отображается этот закон: что бы ни было, главное – любить, не согрешить против любви, не накричать, не оттолкнуть, не обидеть, не оскорбить, не унизить, не задеть, никаким образом не сделать человеку плохо, главное – ответить на Божественную любовь, не быть неблагодарным к тому, что происходит с ним.

У него этот закон отпечатан в сознании, в уме так глубоко, так крепко, так гранитно, непоколебимо, что изменить он ничего не может. Он может плакать от того, что должен прощать человека, которого прощать совсем не хочет, да и не надо по здравому смыслу прощать, а он ничего не может сделать. Он ревет, чувствуя, что это Божья сила принуждает его в данный момент сделать то, что нужно сделать.

Как рассказывал один афонский монах, однажды пришел к одному старчику в каливку некий известный попрошайка, некий известный вор и попросил огромную сумму денег, зная безотказность старца. Старец ему готов был дать, но братия, живущая с этим старцем, на коленях умоляла не давать, потому что он проходимец, лжец, вор, известный всем негодяй, и вообще надо его отпустить, иначе только хуже будет. И старец послушался братьев, уступил их просьбе, послушно и смиренно отказался давать деньги, и человек ушел ни с чем.

Проходит какое-то время, старец выходит из кельи, ревет, места себе найти не может: «Верните его. Бог меня покинул, я жить не могу, верните его срочно, дайте ему все, что он ни попросит. Верните его, я больше не могу так жить». Не потому, что он так сильно хотел исполнить заповедь. Это нечто совершенно для нас невозможное, непонятное, невместимое. Бог покинул человека, потому что он не может поступить немилостиво по отношению к другому человеку. Это закон, который отныне конституирует бытие человека, определяет все его бытие.

И человек помнит этот закон, помнит благодать, он знает, как должно быть, как правильно должен вести себя пребывающий в Боге человек. И хотя в себе этого не находит, он считает себя погибшим, считает себя пустым, оплакивает свое бедственное бытие, но отступить от того образа поступков, которому научила его благодать, он уже не может. 

Он знает, что надежды никакой нет, душа мертвая, но обидеть человека для него невыносимо, он не может этого сделать. Он ничего не чувствует, милуя, ничего не чувствует, прощая, он ничего не чувствует, молясь за обижающего, он не видит в этом никакого смысла. Но поступить иначе он не может.

Читаем дальше про искушения; 94-й абзац:

Как неразогретый и неумягченный воск не может добре отпечатлеть налагаемую на него печать, так и человек, если не будет искушен трудами и немощами, не может вместить печати добродетели Божией. Посему Господь говорит божественному Павлу: «довлеет ти благодать Моя; сила бо Моя в немощи совершается» (2 Кор. 12, 9). Сам же Апостол так хвалится, говоря: «сладце убо похвалюся паче в немощех моих, да вселится в мя сила Христова» ( там же). Так же и в Притчах написано: «егоже любит Господь, наказует; бьет же всякого сына, егоже приемлет" (Прит. 3, 12). Апостол немощами называет восстания врагов Креста, которые часто тогда случались и с ним, и со всеми Святыми, чтоб не превозносились, как говорит он, преизбытком откровений (2 Кор. 12, 7); но паче пребывали чрез смирение в образе совершенства, преподобно сохраняя божественный дар чрез частые уничижения. Мы же немощами называем лукавые помыслы и телесные стропотности. Ибо тогда телеса святых, подвизавшихся против греха, будучи предаваемы смертоносным уязвлениям и разным другим прискорбностям, были много выше страстей, чрез грех прившедших в естество человеческое; ныне же, когда о Господе множится мир церквей, необходимо тело подвижников благочестия искушать частыми стропотностями, а душу лукавыми помыслами. Особенно тех из них, у коих ведение сильнодейственно со всяким чувством и удостоверением, чтоб они и тщеславию с высокоумием не подпали, и могли, ради великого смирения, вместить, как я сказал, в сердцах своих печать божественной красоты, по слову Святого Пророка: «знаменася на нас свет лица Твоего, Господи» (Пс. 4, 7). Подобает убо с благодарением претерпевать таковой о нас совет Господень; и тогда как болезни, так и борьба с демонскими помыслами вменится нам во второе мученичество.

О необходимости искушений говорит здесь блаженный Диадох: как неразогретый и неумягченный воск не может добре отпечатлеть налагаемую на него печать, так и человек, если не будет искушен трудами и немощами, не может вместить печати добродетели Божией. Вроде бы образ вполне понятный: воск, сургуч, на который накладывается печать. Интересно поставить печать, сделать оттиск на воске, например. Задумаемся, что это значит?

Вот Бог коснулся нас Своей благодатью. Мы, вдохновленные, устремляемся к Нему, устремляемся к исполнению Его заповедей, мы пытаемся действовать в этом мире как Он. Но приходит скорбь. Всё как у Него. Нас оклеветали, обидели, ударили, в нас плюнули, нас не принимают, нас не слушают, просто вместо задуманных двадцати человек к нам пришло сто пятьдесят, а на следующий день еще двести. Мы изнемогаем. И мы впадаем в уныние, мы устали, мы жалеем себя, а чаще просто в нас говорит гордыня: «Вот я какой!»

Это все быстро приводит к тому, что образ стирается, как с холодного воска. Ты вроде печать-то поставил, она какое-то время держится, ее видно, но начинаешь тереть рукой, и она быстро стирается. Если на холодный воск поставить печать, ничего не получится. Так же и с человеком: если его не умягчить, не разогреть искушениями, то печать глубоко не проникнет, и человек не будет способен поступать в этом мире, как велит ему Христос, потому что не глубоко проникает оттиск печати и не хватает этого оттиска надолго, нет глубокого изменения человека.

Вопрос не в том, чтобы дать нам благодать, это дело несложное, это можно сделать со всяким. Вопрос в том, чтобы нас уподобить Богу. А это невозможно сделать без нашего на то согласия, без нашего соучастия (мы в позапрошлый раз читали орос Шестого Вселенского Собора), полного,  всем сердцем, нашего соучастия в деле уподобления нас Богу.

Печать должна проникнуть очень глубоко, отпечататься во всех глубинах нашего естества, тогда ее хватит надолго, навечно. Поэтому нужно нас разогреть, нужно нас смирить, нужно каким-то образом сделать нас податливыми для действия воли Божьей, покорными воле Божьей, а это значит размягчение нашего сердца, чтобы оно было покорно как воск, чтобы оно было совершенно покорно любой воли Божьей.

Должно произойти это разогревание, научение нас покорности, превращение нас в покорное орудие Божье. Есть образ в Священном Писании: как глина под руками горшечника. Здесь блаженный Диадох использует образ воска, а представьте глину. Она сухая никакую печать не воспримет вообще. А с водой под руками разминается, разогревается, превращается в податливую, и на ней можно поставить печать, из нее можно сделать сосуд. Мы должны превратиться в покорное орудие, только тогда возможно достижение нами подобия Божьего. Эти искушения и скорби, которые приходят в душу, эту задачу и выполняют.

Напомню: ибо тогда телеса святых, подвизавшихся против греха, будучи предаваемы смертоносным уязвлениям и разным другим прискорбностям, были много выше страстей, чрез грех прившедших в естество человеческое; ныне же, когда о Господе множится мир церквей, необходимо тело подвижников благочестия искушать частыми стропотностями, а душу лукавыми помыслами. Особенно тех из них, у коих ведение сильнодейственно со всяким чувством и удостоверением.

То есть у тех, кто больше знает Бога, у кого отпечатано в уме гораздо больше и свет их осиял гораздо глубже, кто понимает и знает больше, и скорбей, и искушений больше.

Блаженный Диадох говорит: поскольку у нас нет мучений, страданий, внешних скорбей, которые бы отрывали нас от мира, помогали нам смириться, избавляли нас от страстей, сокрушали наше тело и душу, то роль таковых как раз берут на себя как раз эти искушения.

Смысл достаточно простой: искушения необходимы нам, чтобы жизнь не казалась медом, потому что мы хотим, чтобы она была медовенькая, мы хотим, чтобы она была достаточно быстрым, постоянным, постепенным восхождением к совершенству без всяких бед и скорбей.

Вот, например, у человека болезнь. Не так важно, болят у него ноги, или у него онкология, или язва, или перелом, который не зарастает, не затягивается, воспаление легких, туберкулез, всякие неприятности его физического бытия. Это все у вполне нормального человека, хорошего христианина. Он страдает: «Бог меня забыл, Бог меня не любит. Он меня не исцеляет. Я молюсь, я соборуюсь, мажусь маслом, пью воду, причащаюсь чуть не каждый день, очень много молюсь об исцелении, Он меня не исцеляет. Мне очень-очень тяжело, потому что Бог меня не слышит».

Что я хочу? «Я хочу быть здоровым. Я молюсь по два-три часа, даю милостыню, хожу в храм,  часто причащаюсь, у меня мир в семье, но болею. Я не хочу болеть, тогда бы жизнь была совсем хорошей. Все хорошо, но не болеть бы еще. Ну почему Бог такой жестокий, такой суровый, такой несправедливый, немилосердный? Заставляет нас болеть. Ведь я так Его прошу о том, чтобы не болеть». Но тогда ты хочешь, чтобы твоя жизнь была медовой, чтобы твоя жизнь была радостной, сладостной и ты восходил из силы в силу. Но тогда как ты познаешь свою немощь и Его щедрость, если не будешь ничего терпеть?

Ладно, я не болею, но у меня плохие близкие. У меня ужасная свекровь, или свекор, или теща, или сосед, который включает музыку, или соседка, которая жарит на пальмовом масле чебуреки, что воняют на весь подъезд, или товарищ по работе постоянно слушает матерные песни, и ничего с этим сделать невозможно. И в храм стал ходить чаще, молюсь очень много, прошу очень часто и все стараюсь, чтобы Бог убрал этого соседа. «Господи, ну почему Ты не убираешь его? Уже даже годовалая моя дочь молится о том, чтобы эта соседка с вонючими чебуреками исчезла из нашей жизни. Дочь даже молиться научилась, в свой год по-гречески читает молитву «Отче наш», только бы исчез этот коварный сосед, который в два часа ночи включает музыку. Ну как Тебя еще ублажать?»

Все хорошо: денег хватает, квартира есть, не ипотека, жена любящая (муж любящий), все здоровы, никто не болеет, даже младшая дочка в год греческий выучила, вундеркинд, можно сказать. Все хорошо, жизнь была бы прекрасна, но этот сосед, или эта коллега, или эта теща, или этот свекор просто невозможные люди. «Я уже не знаю, как жить». Это просто то, что нужно терпеть, это просто то, что тебе оставлено. Больше тебе ничего не дано. Но ты должен познать в этом свою немощь и научиться вопреки всему исполнять заповеди о любви.

Или действие страстей: как у преподобного Иоанна Лествичника уныние двадцать лет мучает. Сколько ни молись, сколько ни слушай валаамские напевы, сколько ни пытайся включать сербские хоры, сколько ни езди по святым местам, везде уныние и уныние. Остальное все хорошо: и соседа нет с музыкой, и соседки нет с пирожками, и здоров как бык, бегаю, прыгаю, скачу, дети здоровы. Но вот это уныние постоянно, какие-то депрессивные состояния, или блудные сны, или какое-то раздражение на то, что люди не такие, какими бы я хотел их видеть.

Какие бы ни были еще искушения, отсутствие любви, отсутствие мира, неспособность к молитве, неумение наладить молитвенную жизнь – все это искушения, которые являются содержанием всей твоей жизни. Это твоя пустыня, которую тебе надо пройти от Чермного моря до Иордана. Когда-то тебя Бог окутал в Чермном море Своей благодатью, Своим облаком, и ты выбежал из этого мира, теперь идешь, неся определенную скорбь с верой во Христа, но ты принуждаешь себя исполнять законы любви, которым научен.

А все немощи, искушения, в чем бы они ни проявлялись (в здоровье твоем или твоих детей, соседях или твоих родственниках, в терзающих тебя помыслах), – мы не хотим потерпеть. Жизнь со Христом представляется нам постоянным самосовершенствованием, восхождением к успеху, причем быстрым. А нам приходится бороться, терпя неудачи, поражения, трудности. Все это неизбывно. Это будет, это должно быть.

Мы как будто не читаем ничего, мы как будто не видим Евангелие. Царство Божие нудится (Мф. 11, 12). Это значит, что к исполнению заповедей о любви, к тому, что говорит Христос, я должен себя принуждать. Они не могут делаться легко и просто. В состоянии благодатном так и бывает, и это было, когда в неофитский период человека окутывает благодать Божья. Но потом начинается период, когда человек должен понуждать себя.

Не хочется обнимать этого человека, но должен это сделать. Человеку не хочется прощать, но он старается простить, молится, молится, ничего порой не меняется, но он делает то, что должен сделать, когда он простил ближнего своего. Он принуждает себя, чтобы первым поздороваться, чтобы ответить на приветствие другого, который ему неприятен, чтобы обнять его, чтобы не сказать ему то, что он думает, чтобы посмотреть ему в глаза и попытаться изобразить если не любовь, то хотя бы просто доброе расположение. К этому ко всему приходится себя принуждать. Мы говорим: «Вот я какой-то не такой!» Да такой. Но только это тебя и мучает, что ты должен себя к этому принуждать.

Или: в терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21, 19). Или: многими скорбями надлежит нам войти в Царство Божье (Деян. 14, 22). Куда ни посмотри, в какую строчку ни загляни, все про это сказано, но мы этого видеть не хотим. Мы хотим просто непрестанно радоваться, но совершенно не хотим за все благодарить и непрестанно молиться. Мы выпали из традиции. Нам кажется, что нас ведут каким-то неправильным путем, где неприятно, где пустыня, саксаулы, шакалы, где солнце, песок, жажда, голод. Но нет другого пути.

Искушения – это путь от благодатного облака любви Божьей, которое омыло, очистило нас, подняло и поставило на этот путь до врат смерти, в которых нас встретит Тот, Кто в начале пути нас обнял, Кто в нас поверил, Кто нас позвал. И нет другого пути. Это путь крестный, не широкий путь, не прогулка мальдивской дорожкой или альпийскими лужайками, где ты постепенно восходишь все к большему свету, все к большей зелени и тебе все легче и легче. Так не бывает.

Евангелие другое, и опыт жизни другой. Но мы выпали из традиции, нам кажется, что есть какой-то другой путь, где мы будем непрестанно лучиться и сиять, радоваться и наслаждаться, а все остальное и не так важно. Научиться любви, стяжать любовь можно только принуждая себя к ней после того, как благодать Божья показала тебе и открыла всю красоту любви.