Читаем Добротолюбие. «Мудрость святого Пахомия». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать третий том «Добротолюбия», собеседования блаженного аввы Зосимы и обращаемся к третьей главе, к третьему абзацу.

Бесы боятся, если увидят, что кто-нибудь, будучи подвергаем оскорблению, бесчестью, ущербам и всяким другим неприятностям, скорбит не о том, что подвергся сему, но о том, что, подвергшись, не перенес того мужественно: ибо уразумевают из сего, что он вступил на истинный путь и имеет твердое желание ходить в совершенстве по заповедям Божиим. – При сем Авва Зосима вспомнил о святом Пахомии, как поступил он, когда старший брат его укорил его, говоря: перестань, увлекаясь тщеславием, расширять монастырь. Святой Пахомий делал это по данному свыше повелению. Почему, когда услышал это, то как за доброе дело стоя, почувствовал движение негодования; однако же ничего не сказал брату против в то время. Когда же настала ночь и неприятное движение сердца улеглось, он, вошедши в малую молитвенницу свою, начал плакать и молиться, говоря: «О Боже! во мне все еще мудрование плотское, все еще живу я по плоти. Увы мне! Как таковой, «умрети имам», по Писанию (Рим. 8, 13). После таких подвигов, после такого уготования сердца, опять гневом увлекаюсь, хоть и за добро. Помилуй мя, Господи, да не погибну до конца! Ибо если Ты не утвердишь меня совершенно в добре, и враг найдет во мне свою часть, хоть самую малую, я буду пленником его: «и иже бо весь закон соблюдет, согрешит же во едином, бысть всеми повинен» (Иак. 2, 10).

Интересное свидетельство. Описывается ситуация. Святой Пахомий строит монастырь, заботится о нем и начинает его расширять. Для нормального, адекватного монаха эта забота о расширении монастыря, о строительстве новых корпусов, новых храмов, новых стен есть суета, порожденная либо собственной суетой, когда монах не хочет возвращаться в келью и молиться, либо тщеславием, за что старший брат Пахомия и упрекает его.

Вот внешняя канва событий, фабула, то, что понятно, что видно, что считывается всеми субъектами и всеми объектами данной истории. Если бы мы все оказались случайными наблюдателями того, что произошло, монастырской стройки, обличения старшего брата и того, как на это среагировал Пахомий. Это то, что мы видим.

Смею думать, что большая часть из нас, особенно если бы мы были монахами, естественно, поддержали бы недоумение старшего брата Пахомия. Мне кажется, как и всем бы показалось, как и брату показалось, упрек был бы справедливый.

А что мы видим не из истории, которой были бы свидетелями, а из того, чего не видно? Что об этом рассказывает нам человек, который видит ситуацию не снаружи, а изнутри?

Пахомий рассердился. Никто из окружающих этого не увидел, ни старший брат, ни монастырские братья, ни случайные свидетели этого. Но Пахомий рассердился настолько, что прийти в себя, успокоиться и помолиться он смог только глубокой ночью.

Второе, что мы не видим: монастырь строится не по воле Пахомия. Он делает это не потому, что это взбрело ему в голову, или потому он так тратит время и деньги, или потому, что у него такое тщеславие. Монастырь строится не по его воле, он строится по воле Божьей, по прямому повелению Бога, о чем мы, естественно, не знаем. Это повеление, данное Пахомию, и он его выполняет. Мы не были свидетелями при этом и знать ничего не знаем. Пахомий это знает, и он расстроен, огорчен и гневен, потому что его сейчас обвиняют, что он свою волю творит, а не Божью, и он расстраивается из-за того, что он оклеветан, оболган, несправедливо обличен. На самом деле он печется не о себе, а о Божьем. Ни старший брат, ни братья монастыря, ни мы с вами, как немые свидетели этой сцены, не знаем того, что Бог повелел Пахомию дальше расширять монастырь.

Третье, что мы видим: Пахомий не стал себя защищать, не стал оправдываться, он молчал. Мы знаем, что он разгневался, но мы видим, что он молчит, никаким образом гнев этот не проявляется, никак этот гнев не выплескивается. Мы видим, что он не защищается, ничего не говорит, никаким образом себя не оправдывает, не пытается ничего сказать, объяснить, почему он так делает, он ничего в свое оправдание не говорит. Но потом, когда сердце его успокоилось, он начинает молиться и молится всю ночь. Даже пересказываются подробности, что он настолько усердно молился, что под его ногами образовалось болото.

И четвертое: когда он успокоился сердцем, когда сердце его утишилось и он начал молиться, то молитва его была самообличительная, он укорял самого себя.

Вот те вещи, которые мы видим только потому, что о них сказал нам собеседник, сказал человек из невидимых нам источников. У нас сначала сложилось определенное мнение о том, что мы видели, и мы, конечно, на стороне старшего брата, как всегда, особенно если Пахомий – монах. Зачем строить, зачем расширять, зачем суетиться, тем более если это за наш счет, нашими руками? Мы хотим спокойной, тихой, мирной жизни. Зачем исполнять прихоти игумена, который решил расширить монастырь?

Но когда нам приоткрыли, что происходит внутри, мы понимаем совсем другое, мы видим то, что было невидимо. История Пахомия нам известна благодаря тому, что это великий человек, великий святой, и кто-то нам о нем рассказал, кто-то открыл заслонку, заглянул в замочную скважину и увидел, что происходит внутри.

И мы пошли дальше читать и забыли эту историю. Но на самом деле это не просто история Пахомия, о котором мы дальше продолжим разговор, это история любого события. Пусть мы оставим события мирские, хотя можно и о них тоже рассказать; да не возглаголют уста мои дел человеческих (Пс. 16, 4). Обратимся к событиям, которые так или иначе связаны с нашей повседневной церковной жизнью.

Мы видим какие-то церковные движения, что-то кем-то придумано, организовано, начинает строиться, созидаться, открываться, закрываться, происходит некое событие, некая череда событий, есть некие явления в жизни, которые мы видим. И мы имеем об этом суждение.

Но к нам не приставлен никакой авва Зосима, чтобы рассказывать про всех, что на самом деле происходит. Конечно, хорошо Данте с Вергилием или другим людям, у которых есть святые спутники, которые каждый раз приоткрывают завесу и показывают, что внутри происходит. У нас такого нет, никто нам не расскажет, и мы видим только фабулу, только внешнее нагромождение стечений обстоятельств, которые нам представляются злой, глупой, пустой человеческой волей.

Если бы нам это рассказали, мы бы увидели, что на самом деле человек делает дело потому, что ему Бог ночью явился и сказал это делать. Мы этого не знаем, он этого не объясняет. Мы не знаем, что происходит с человеком в тех или иных обстоятельствах жизни, при том или ином возмущении кого-то или нестроении, мы не знаем, что испытывает человек, мы не видим это и истолковать его поведение часто не можем. Потому наши суждения всегда далеки от правдивых суждений, от правдивых умозаключений, если хотя бы мы ограничимся областью церковной жизни.

Мы судим, не понимая того, о чем судим, потому что мы видим только внешнюю канву, совершенно не зная того, что происходит внутри, внутренней работы Промысла Божьего и сердца человеческого в отношении чего-либо.

Вернемся к святому Пахомию. Что мы видим в отношении личности святого Пахомия? Оказывается, Пахомий Великий – такой же грешный человек, как и все мы, ибо он способен гневаться, он способен возмущаться, когда его несправедливо укорили. Он почти оклеветан, он обижен, расстроен, возмущен, и внутри своего сердца он пристрастен, и за это он будет себя упрекать. Мы видим, что этот великий святой на самом деле такой же человек, как и мы.

Нам открыли завесу, нам приоткрыли тайну, но мы себе представляем любого святого как ангела, непоколебимого, безгрешного. И когда мы слышим, например, про преподобного Серафима Саровского, что он каждую неделю исповедовался, мы думаем: «Что он там исповедовал? Женщин нет, детей нет, суеты нет, в соцсетях не сидел, новости не смотрел, что он исповедовал?» Но что-то он исповедовал, причем очень искренне, и судил себя очень искренне. Значит, в нем были какие-то проявления, которые и для нас, и для всех святых являются общими, одинаковыми. Реакция человеческой души на боль, на страх, на смерть, обиду, клевету, предательство оказывается во всех людях одинаковая. Это мы видим.

А что еще видим? Мы видим, что Пахомий Великий – святой. Потому что он не обидел брата. Он ничего ему плохого не сделал, он злом за зло не воздал, он в уныние на несколько дней или лет не впал. Он не пошел пить водку, вино, кагор или заедать свою обиду, он не впал в уныние, и он в строгом смысле слова не обиделся, его отношение к брату не изменилось, культивировать свою обиду он не стал. Более того, он нашел во всей этой ситуации возможность укорить себя. Формально он невиновен, мы это знаем, но тем не менее он находит возможность укорить себя.

Пахомий и святой, и великий святой. Но он вовсе не чужд обычным страстным проявлениям греховной человеческой природы, не просто он, как все, ест, пьет и спит, а именно причастен греховной человеческой природе. Что же он делает особенного?

Во-первых, он не дает выхода тому гневу, тому возмущению, в которое погрузилась его душа, он никого не ранит, злом за зло не воздает.

А второе: он судит себя за проявление греха хотя бы внутри собственной души. Вот это и есть святость как она есть.

Мы себе представляем святого человеком, который не испытывает того, что испытываем мы. Нет, он испытывал то же самое, только он владел собой, и та горечь, те обиды, тот страх или еще что-то в нем не проявлялись. И за все то, что осталось внутри его самого, он себя судил. Судил нелицеприятно и нелицемерно, судил искренне, судил ярко. А за что, собственно, он себя судил?

Посмотрим, как он молится. Хотя он наверняка знает, что строительство монастыря, расширение монастыря есть воля Божья, за что он себя судит? «Я же гневаюсь. Пусть и из-за чего-то доброго, но я гневаюсь на своего брата, значит, я его не люблю. А если я хоть в чем-то малом согрешу, хоть какую-то йоту заповеди нарушу, то я виноват против всего закона, я не исполнил заповедь, я не люблю ближнего своего, как самого себя. Горе мне! Мне столько явлено даров, мне столько показано, мне столько сделано, а я по-прежнему косен, гневаюсь на брата своего, хотя именно на благо монашествующих и расширяется монастырь. То есть я сужу себя за ненадуманную вещь, а за вполне определенную – я по-прежнему не могу исполнить заповедь, ведь сказано: «кто не любит брата своего, тот согрешает» (см. 1Ин. 2, 9). Да, по мне ничего не видно, ни один мускул на лице не дрогнул. Это, конечно, хорошо, замечательно, прекрасно, но я-то себя изнутри знаю и сужу себя не за то, что люди видят внешне, а за то, что происходит внутри. Нет во мне любви к моему брату».

В этом небольшом, нераспространенном, неизвестном, нераскрученном, непопулярном слове перед нами как бы приоткрывается завеса жизни святого человека. Мы слышали, что были авва Сисой Великий, Агафон Великий, Феодосий Великий, что они могли считать себя погибающими, могли верить в то, что пойдут в ад, могли плакать постоянно о том, что согрешают. Мы можем считать это притворством.

А тут перед нами приоткрывается завеса их внутреннего состояния, их внутреннего плача: постоянный суд над собой по всей строгости евангельского благовестия. Я не исполняю заповедь так, как она написана, так, как сказал Христос. Я по сердцу это знаю, я внутри себя живу, я знаю, что не исполняю.

Но есть вещи даже глубже, чем исполнение или неисполнение заповеди. Святой знает Христа, и он знает, что Христос так не чувствовал, так не думал, так никогда не делал и ничего подобного в Его душе не происходило. А в нас должны быть те же чувствования, какие во Христе Иисусе (Флп. 2, 5). Христос никогда этого не чувствовал, а я чувствую, значит, не живет во всей полноте во мне Христос, я люблю по-прежнему грех, я по-прежнему не люблю Христа, по-прежнему недостоин сказать: «Господи, войди под кров души моей, ибо храм мой весь разрушен, развален, потому что я не люблю даже тех людей, которых Ты меня и побуждаешь, и даешь силы любить».

Вот этот покров поднимается, и мы видим, что переживает человек, как он страдает, потому что он видит себя в свете заповедей Христовых, не сколько постился, сколько молился или какие вещи посмотрел, а какие не посмотрел. Он видит, что он по-прежнему не любит ни Бога, ни человека. Он видит, что, несмотря на все благодеяния и дары, он по-прежнему не может довериться Богу совершенно и всецело. Он видит, что, несмотря на все благодеяния, любовь, снисхождение, он не может чувствовать и жить по жизни так, как жил Христос.

Да, нам приоткрыли покров над святостью. Но, с другой стороны, разве это нечто запредельное? Мы обращаем внимание на то, сколько постился тот великий святой или тот великий святой. Этот стоял на камне великое количество лет, а этот великий святой стоял под открытым небом великое количество лет, а вот этот великий святой молился без перерыва сорок восемь часов, а этот великий святой не ел вообще в течение двух лет, а этот великий святой одежды не носил, дома не имел, жил среди камней. Вот кто для нас святой. Мы обращаем внимание на внешние показатели и думаем: «Да где мне до этого святого?» Но не это делает его святым, потому что тогда мы можем и среди исламских подвижников, буддийских подвижников, даже языческих подвижников найти подобных людей. Это ничего не значит.

Значит только то, какая внутри тебя работа. А эта работа доступна каждому. Просто надо иметь мужество судить себя так, как это есть на самом деле, читать Писание и судить, но не бояться, что Божья любовь умалится или иссякнет ко мне. Она никуда не денется. И не стыдиться, будто бы Бог меня постыдится. Он ведь так и говорит: «Всякий осуждающий себя будет оправдан».