Читаем Добротолюбие. «Грех должен гнать к покаянию». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления преподобного Иоанна Карпафского из третьего тома «Добротолюбия». И остановились мы на 50-й главе.

Как можем мы преодолеть укоренившийся прежде грех? Нужно самопринуждение (или насилие делать желаниям воли своей). Ибо говорится: «муж в трудех трудится собою, и изнуждает» (насильно прогоняет) «погибель свою» (Прит. 16, 26).

Через употребление принуждения самого себя человек может избавиться от греховного навыка. Как мы часто вспоминаем, Царство Небесное нудится, и нуждницы восхищают его (Мф. 11, 12), то есть Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его. Но именно церковнославянский язык как раз указывает на элемент самопринуждения, ко всему духовному человек должен себя принуждать.

Почему? Этот вопрос серьезный, этот вопрос сложный, и ответить на него практически невозможно. Человек, если будет себя принуждать, ответит на этот вопрос опытом своей жизни. Принуждая себя к тому, что требуется для организации духовной жизни, человек через десять, пятнадцать, может быть, двадцать лет поймет, почему это необходимо. Потому что все его нутро испорчено, заражено грехом, в нем укоренился греховный навык, ветхий человек превалирует.

Конечно, есть маленькое утешительное «но»: все это максимально раскрывается только в нас, людях, которые были когда-то крещены, но благодать крещения потеряли. Конечно, преподобный Иоанн Карпафский сам об этом не говорит, но об этом говорят другие святые отцы.

Например, преподобный Симеон Новый Богослов подчеркивает, что вся сложность, с которой мы сталкиваемся, обусловлена не столько христианством как таковым, а нашей греховностью, тем, что мы данную, обретенную в крещении свободу, силу Божью, благодать Божью отвергли, бросили на попрание псам и свиньям, разоблачились из белых крещальных одежд. Чтобы нам обрести все это снова, восстановить себя в достойном чине сына Божьего, дочери Божьей, требуется очень большое принуждение. Если бы мы сохранили благодать крещения, все было бы не так.

Как себя принуждать? Механизм достаточно известен: для этого нужно правило, которое нужно постоянно исполнять. Через постоянное исполнение правила формируется привычка. Правила могут быть любыми, но без них не обойтись. Надо ходить каждое воскресенье в церковь. Надо соблюдать пост в среду и пятницу. Надо молиться утром и вечером. На каждую просьбу о милостыне надо быть готовым ее дать. Если поссорился, то надо примириться.

Никто с радостью и не примиряется. Мы не святые отцы, и святость еще долго не найдет дорогу к нашему сердцу, поэтому нам всем всегда приходится себя принуждать и вести себя на прощение, на покаяние, на молитву за обижающих, на молитву за врагов, на то, чтобы дать просящему десять копеек, десять рублей или двести рублей (это не имеет значения, все равно нужна определенная степень принуждения).

Если вы думаете, что дать копейку легко, а вот тысячу рублей трудно, вы ошибаетесь и на самом деле себя еще не знаете. На самом деле и копейку дать трудно, и тысячу рублей дать трудно. Ко всему человек должен себя принудить изначально, чтобы сформировалась определенная привычка, которую тоже сначала придется усилием воли поддерживать.

Нас это удивляет. Мы почему-то решили, что жить по-христиански очень легко: легко молиться, легко поститься, легко давать милостыню, легко любить, легко прощать – все легко делать. Но с чего ради? Ведь мы совершенно иные, мы сотканы из греха, из страстей, из предательства, корысти, гордыни, тщеславия, лицемерия, лжи, надменности. Такое существо не может легко служить Богу. Но нам дается благодать, помогающая нам, дающая нам мотивы в наш ум, побуждая нас принуждать себя к тому или другому и утешающая нас на этом пути утешением духовным.

В сущности-то ведь ничего сложного нет. Сложного именно с точки зрения понимания проблематики этого явления, потому что мы же так живем с детских лет. Надо принудить себя умыться, сделать зарядку, почистить зубы, принудить себя идти в школу (ведь никому туда идти не хочется), надо принудить себя идти на тренировку в секцию (туда временами ходить хочется, а временами нет), надо принудить себя идти на занятие в музыкальную школу (чаще всего туда идти не хочется), нужно принуждать себя к тому, чтобы отказывать себе в каких-то удовольствиях, примиряться с родителями, исполнять какие-то их послушания, которые совершенно в мои планы не входят. Много к чему принуждает себя человек. Это модель поведения в его жизни.

В последние десятилетия, конечно, все изменилось и стало другим, но в целом изначально все это так: человек с детских лет принуждал себя к тому, что считал правильным. Потому человечество и дожило до ХХI века. И в духовной жизни все точно так же. Сама идея о принуждении не чужда человеческому опыту, человеческой организации, человеческому уму.

Мы принуждаем себя, мы приобрели привычки, приобрели определенные навыки. Как говорил преподобный Серафим Саровский, чтобы молиться Богу, принуждать себя надо до смерти. Даже для него это было связано с определенным усилием, когда надо было свою грехолюбивую волю переломить.

Ну ладно, усвоили мы элемент: принуждение. Например, мы привыкли читать молитвенное правило, ходить в церковь или давать милостыню. Поскольку этот элемент социальной самоорганизации, элемент системы самовоспитания человека известен испокон века, человечество так живет тысячелетиями, ничего в этом сложного нет, в самой этой модели самопринуждения ничего сложного нет. Но в отношении духовной жизни этого недостаточно. Вот в чем сложность, вот в чем очень глубокая, очень серьезная проблема. Почему?

Мы знаем большую, многочисленную, очень известную плеяду людей, которые таким образом воспитали в себе определенные качества, которые можно назвать добродетелями, определенные качества, которые можно назвать хорошими привычками. И непонятно как, но именно эти люди распяли Христа. Это люди, которые заботились с детских лет о приобретении хороших привычек, и эти хорошие привычки почему-то им ничего не дали, хотя они умели и молиться, и поститься, давать милостыню и приносить жертвы. Все это они делали, но почему-то все пошло в их жизни не совсем так. Чего им не хватило и не хватает нам, когда мы вольно или невольно сваливаемся на этот путь?

Каждое привычное действие, каждое действие, которое мы привыкли совершать по самопринуждению, должно быть порождением веры и любви, порождено нашей верой и нашей любовью. Это и не дает нам формализировать нашу привычку.

Оказывается, формализация привычки – это смерть. Если мы привыкли формально исполнять те или иные молитвенные правила, давать милостыню, ходить в храм, то никакого смысла это не имеет. Да, это стало частью нашей натуры, но делаем мы это формально. Это не созидает, это, по слову Христа, даже разрушает нас, потому что мы добились некоей внешней чистоты, мы очищаем внешность нашу, мы довольны собой, а сердце наше наполнено мерзостью, нечистотами и всяким безобразием, мы лицемерим.

Чтобы этого не приключилось, надо делать так, чтобы любое наше принуждение было порождением веры и любви. Не так важно, встаем мы на молитву, соблюдаем пост или даем милостыню, это должно быть для нас делом веры, а не привычки. Вроде бы мы сформировали привычку, но теперь надо от нее отказаться и каждый раз делать так, чтобы это было не по привычке, иначе это станет формально.

То есть парадоксальным образом мы себя должны принуждать к совершению духовных действий все время, каждый день, и никогда не должно наступить момента, когда это дело совершается по привычке, легко. Оно и должно совершаться с нашим усилием, поэтому Царство Божье нудится (Мф. 11, 12). В терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21, 19).

Если что-то нам стало даваться легко, без усилий и принуждений, которые вызваны внутренней мотивацией, стало быть, мы привыкли к некоему образу, к некой привычке, к некой форме и, стало быть, формализуем собственную духовную жизнь, нас уже внутренне ничего не беспокоит, нас волнует то, к чему мы привыкли.

Например, мы встаем на молитву. Легко же просто так прочитать молитву. Мы привыкли ее читать и читаем. Нет, надо чтобы каждая молитва была предстоянием пред Богом, чтобы мы, начиная молитву, сознавали, что мы стоим перед Богом, что мы судим себя перед Его лицом за то, что оказались Ему неверны, и ждем Его милости, которая покрывает любовью нашу неверность. Каждый день, каждый момент, когда мы встаем на молитву, мы не можем исполнить ее формально. Мы должны пережить ее как встречу со Христом, сознавая собственную неверность Ему, собственную потребность в Нем, сокрушая сердце перед Ним в ожидании Его милости и любви. Еще раз повторю: каждый день, каждый раз, когда мы встаем на молитву. Это трудно.

Давая милостыню, мы всякий раз должны остановиться, не отмахнуться, понять, оценить, что-то сказать, попытаться выстроить человеческие отношения, узнать, что с ним, почему он здесь стоит, почему он просит, сказать доброе слово, ведь это человек. А после этого дать, сознавая, что мы даем Иисусу Христу, что это не просто формальное действие, а подаешь милостыню Иисусу Христу.

Если передо мной стоял бы Христос и просил у меня денег, что я должен был бы сделать? Представляете, какое напряжение сердца? Ведь на самом-то деле я не перестаю жалеть моих денег. Должна включиться вера, что эти деньги Он мне дал, и Он сейчас стоит и просит, и я должен сделать то, что Он хочет от меня. Нельзя отмахнуться, нельзя сделать это по привычке. Это очень трудное действие, это очень трудная работа, которая совершается внутри.

Или мы соблюдаем пост. На самом деле очень много людей, которые вообще не едят скоромной пищи; вегетарианцы, например. Есть люди, девушки, юноши, например, в модельном бизнесе, спортсмены, для которых определенная диета есть многолетняя или целожизненная аскеза, но это не спасает.

Соблюдая пост, мы должны понимать, что можем есть все, нам ничто не повредит. Но мы ограничиваем себя от какой-то пищи, потому что не хотим быть предателями Христа, потому что хотим сохранить верность Церкви, хотим пережить со Христом Его смерть и хотим быть сопричастными Его воскресению. Мы должны включить веру.

Это переживание всякого действия внутри Церкви, в духовной жизни в свете веры и проживание, порожденное любовью ко Христу, и не дает формализовать эту духовную жизнь, она не становится лицемерной, не становится фарисейской, формальной. Но это, естественно, трудно.

57-й абзац:

Содеянный грех почти тотчас сам гонит кающегося к Богу, как только он примет в чувство зловоние, тяготу и неистовство греха. Кто же не хочет преклониться на покаяние, того не гонит он к Богу, а удерживает при себе и вяжет его неразрешимыми узами, делая сильнейшими и лютейшими пагубные пожелания.

У преподобного Симеона Нового Богослова очень много слов, написанных на эту тему и подробно объясняющих, почему это так. Но именно этим на самом деле и отличаются люди, которые ожили во Христе, и люди, которые еще мертвы во Христе, хотя и приняли когда-то таинство Крещения. Может, они навсегда останутся мертвыми, может, они когда-то сами себя убили, омертвили сожженной совестью, может, их впереди еще ждет возрождение, ничего сказать нельзя, но на сегодняшний момент это так. Есть люди, которые ожили со Христом, живые во Христе, а есть люди, которые мертвые во Христе.

Живой человек потому и живой, что он реагирует на удар меча, на укол шпаги, на ожог, на смрад, на противный вкус, холод, влажность, он как-то проявляет себя и реагирует. Мертвый не реагирует. Мертвого хоть руби на куски, хоть режь его ножом кухонным, хоть деревянной пилой, хоть скармливай ему нечистоты со скотного двора, хоть вкалывай ему цианистый калий, ему нет разницы, он ни на что не реагирует, он уже ничего не чувствует.

Если мы на грех реагируем, мы живые. Реакция любого человека на грех понятная – отстраниться, как-то заградиться, защититься от источника боли, страдания, вони, яда, как-то в домик спрятаться, убежать от него. Попробовав прикосновение меча, спрятаться, защититься; попробовав отраву, изблевать ее, принять противоядие; услышав смрад, как-то прореагировать. Человек реагирует каким-то образом на все болезненное, тягостное, что в него пытается проникнуть. А мертвый не реагирует никак.

Когда человек живой, когда он согрешил вольно или невольно, причины могут быть разные. Человек может согрешить, потому что забыл о Боге, просто забылся. Человек может согрешить потому, что его соблазнили. Человек может согрешить потому, что он возгордился и благодать его оставила. Человек может согрешить потому, что бесы его подначивают, как и в раю наших прародителей. Но он согрешил. Мы читали перед этим множество слов, мы видели, что согрешить может любой.

Самое наивное, самое безумное считать, что я никогда не согрешу. Это грешно, это отречение от Христа. Исходя из слов Иоанна Богослова в его Первом послании человек, который считает, что он не согрешает, отрекается от Христа, в нем нет истины, в нем нет света (см. 1Ин. 1, 10). Это совершенно очевидно, совершенно понятно, непреложно, что любой человек в какое-то время всегда согрешает, несть человек, иже жив будет и не согрешит.

Это закон жизни. И что? Поскольку это некая неизбежная составляющая человеческой жизни, чего бы об этом и говорить? Мы не можем идти под дождем и не намокнуть. Мы не можем дышать воздухом и не вдыхать углекислый газ или угарный газ. Мы не можем войти в воду и не намокнуть. Мы не можем прожить жизнь и не согрешить. Чего об этом говорить, это самой собой разумеется…

Но один человек, согрешая, приходит в ужас, в истерику, кошмар, депрессию, уныние, в печаль, возмущение, гнев и бежит к Богу, чтобы Бог его исцелили и очистил. А другой человек думает: «Согрешил и согрешил. Сами же говорите, что невозможно ходить под дождем и остаться сухим, невозможно влезть в воду и не стать мокрым, невозможно дышать воздухом и не вдыхать вредные газы». Поэтому человек спокойно на это реагирует, точнее – не реагирует никак. А если человек бежит к Богу, чтобы от этого очиститься, то он живой, он хочет избавиться от этого яда.

Есть интересный образ, на который указывает Сам Христос в беседе с Никодимом, когда вспоминается эпизод во время странствования израильского народа по пустыне. Когда множество ядовитых змей кусали людей, Моисей вознес медного змия на жезл. И все, кто смотрел на изображение змея, исцелялись от яда, а кто не смотрел, умирал. Нечто подобное происходит и с нами.

Жалят-то всех, кусают-то всех, но одни смотрят на крест, на котором вознесся Спаситель мира, упраздняя и освобождая нас от греха, прибегают к Нему с сокрушением и плачем, вкушают Его Кровь, исцеляются от яда и живут дальше. А другие не прибегают и умирают. Вот, собственно, в этом-то все и дело.

Но молитва об исцелении, покаянная молитва должна быть такая, как у Давида. Собственно, он образец того, что должно происходить с человеком, который познал свой грех. Он должен прибежать ко Христу, невзирая на тяжесть совершенного греха, и просить Бога о милосердии. Но просить так, как Давид: иметь плач, сокрушение и просить, пока не почувствуешь примирение.

У нас, прочитав подобные строчки, думают, что надо прийти на исповедь в субботу и рассказать об этом грехе. Нет. Это все равно что тебя укусила змея, а ты продолжаешь путь лесом, думая: «Ну ладно, когда дойду до города, будет свободное время, зайду в больницу, приму противоядие». Нет, так делают мертвые, так невозможно. Если меня укусила змея, я должен в кратчайшие сроки взыскать исцеление какое-нибудь, я что-то должен сделать, иначе я умру.

Так же и с грехом, я должен что-то сразу сделать. И дело это – молитва. До исповеди я, может быть, дойду только вечером, а то, может быть, только в субботу вечером, если это не городская среда, где литургию служат только в субботу и в воскресенье. Я умру до тех пор, пока буду ждать. Поэтому я начинаю молиться сейчас, здесь, находя время, находя пространство, где я могу всем сердцем воззвать к Богу, где меня никто не увидит и не услышит, а даже если услышат, для меня это не важно, мне жить хочется. Я прошу о том, чтобы Бог меня простил.

И человек просит сокрушенно, с плачем о прощении Господа, пока не почувствует, что Бог примирился с ним. И тогда в довершение этого можно приносить этот грех на исповедь тогда, когда исповедь состоится.