Читаем Добротолюбие. «Ведение, источаемое любовью». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать третий том «Добротолюбия», наставления блаженного Диадоха, епископа Фотики.

8-й абзац:

Когда подобает приступать к беседе о божественных вещах.

Как тому, кто не просвещен в духе, не должно касаться духовных созерцаний, так и тому, кто богатно осиявается благодатью Святого Духа, не подобает приступать к беседе о них: ибо там скудость светлых помышлений облекает ум мраком неведения, а здесь обилие их не дает говорить, так как в эту пору душа упиваясь любовью Божией, желает безмолвно наслаждаться славою Господа. Итак к богоглаголевым словесам (к беседе о Боге) надлежит приступать тогда, когда замечается средняя мерность в возбуждении духовном; ибо такая мера доставляет душе некий образ преславных словес (точно и ясно изображающих невидимые духовные предметы), между тем как в то же время вожделенное осияние духовное питает веру говорящего в вере, чтоб учащий первым вкусил от плода ведения, источаемого любовью. «Трудящемуся делателю прежде подобает от плода вкусити» ( 2 Тим. 2, 6 ).

 Конечно, здесь блаженный Диадох говорит (по крайней мере, так представляется) о высоких материях, высоких духовных состояниях. Стало быть, это не для нас. И можно было бы, наверно, это слово пропустить. Зачем нам, обычным страстным грешникам, недалеким христианам, говорить о духовных созерцаниях? Но здесь есть две важные мысли, о которых мне представляется необходимым сказать.

Во-первых, получается, что о Боге нельзя говорить тому, кто не просвещен в Духе, хотя бы человек и прочитал очень много умных книг, хотя бы он вообще много читал, много думал и размышлял. И вообще неотступно читал и думал и может воспроизвести очень умно и правильно все из того, что он прочитал в книге. Но, как мы уже говорили в прошлый раз, это все может не иметь отношения к просвещению в Духе, а именно об этом идет речь, о том, кто просвещен в Духе, и о том, кто не просвещен в Духе. Само по себе знание, запоминание, владение тем или иным знанием не всегда являются просвещением духовным.

А просвещение духовное – это вообще что? Вот, скажем, человек окончил богословский институт, имеет красный диплом, он защитил квалификационную работу на «отлично», комиссия им довольна, его хвалят, все поощряют, в знак этого поощрения ему дают красный диплом богословского института. И человек является вследствие этого духовно просвещенным? Он получил образование. Да, и качество этого образования оценено квалификационной комиссией. Но получил ли он духовное просвещение? Он может наизусть знать очень много, у него замечательная работа, он цитирует многих авторов, он делает замечательные выводы, ему рекомендуют учиться дальше, потому что у него очень серьезная, умная работа. Ему советуют продолжать образование или защищаться на степень, чтобы вести какую-то научную деятельность.

Но является ли он в силу этого духовно просвещенным? Этого же комиссия не оценивает. Она только оценивает качество его образования. Но то, что умеет делать образованный человек, – это одно, а то, что является духовным просвещением, – другое. Поэтому духовное просвещение и духовное образование – разные вещи.

Понятно, все это я говорю о человеке, очень много знающем и действительно очень умном, действительно очень талантливом. Зачем тогда говорить о людях, которые прочитали пару брошюр или десяток книг и хотят говорить о Боге? Поэтому апостол Иаков и говорит: Не многие делайтесь учителями (Иак. 3, 1). Потому что от этого может прийти совершенно не то, что вы думаете. Например, может прийти еще большее осуждение.

Так что же такое духовное просвещение? Вот мы вспоминаем слова, которые читали в пятом абзаце, и понимаем, что духовное просвещение – это когда наш ум наполнен светлыми мыслями, светлыми помыслами, их достаточно много, они достаточно сильны, чтобы отгонять, истреблять всякий злой помысел. То есть духовное просвещение – это наличие ума, понимающего эту брань и способного к этой брани.

Если ум понимает, что надо бороться со злыми помыслами, знает, как это делать, и уже наполнил душу достаточным количеством светлых помыслов, значит – такой человек является духовно просвещенным. Это в контексте пятого абзаца.

А в контексте третьего абзаца просвещенная душа – это душа, которая не делает зла. Если человек делает зло, какой же он духовно просвещенный? Что значит – не делает зла? Это человек, который понимает, что от него хочет Бог, знает блага, намеченные для него Богом, и к этому всячески стремится, уклоняя свой ум и свою волю от тех целей, ценностей, желаний, похотствований, которые являются злом и ко злу приводят. То есть он сознает волю Божью и способен ее творить. Духовно просвещенный человек знает умную брань, умное делание, способен сознательно сопротивляться злым помыслам, имеет к этому способность, сознает волю Божью, всячески стремится ее исполнить и всячески сокрушается о том, что ее не выполняет. Человек, способный к этому, духовно просвещенный.

Когда мы думаем о духовно просвещенном человеке, мы думаем, что это человек, который совершенен, который сияет, как преподобный Серафим Саровский в известной беседе, описанной Николаем Мотовиловым. Вот это духовно просвещенный человек.

Мы бы, скорее всего, не назвали духовно просвещенным человеком отца Иоанна Кронштадтского, встретившись с ним в повседневной жизни. У него свет не проливался ни из рукавов его рясы, ни из его глаз. Глаза у него были очень больные, очень печальные, его лицо излучало боль, а вовсе не свет.

Мы бы, скорее всего, не увидели ничего светоносного, просвещенного в преподобном Амвросии Оптинском. Если бы просто мимо проходили, увидели, что лежит дедушка на кровати, молоко пьет в пост. И что в нем такого? И много других светоносных старцев мы не увидели бы, не осознали бы, что они духовно просвещенные, потому что духовное просвещение вовсе не струится с лица потоками света. Это другое.

Духовное просвещение – это одно. Итогом духовного просвещения постепенно становится святость, являемая даже в теле, как у великих святых. Но это совсем другое. Тут же блаженный Диадох говорит, что те люди, которые явили святость настолько, что это видно в теле, вряд ли будут говорить с вами о Боге. Как преподобный Паисий Святогорец говорит: «Я хочу говорить с Богом о вас, а не с вами о Боге. Мне легче там, я хочу быть с Богом, а с вами очень тяжело и трудно спускаться мне с высот богообщения». Он делает это потому, что он пастырь, и потому, что сознает, что это воля Божья, хотя ему и очень трудно это делать, но он не делает зла, он научился не делать зла, он духовно просвещен. Человек этот настолько духовно просвещенный, что свят, но святость эта не льется у него с лица. Это заметят только после. А так пройди мы рядом с ним, не зная его жития, не читая его писем, то и не увидели бы ничего святого. Дедушка, говорит по-гречески, сидит на пеньке, вокруг сидят какие-то мужики бородатые, черные, сам он одет кое-как, пьет чай из консервной банки, келья такая, что наши бомжи лучше живут. Вряд ли мы бы увидели в этом святость, мы другое под святостью понимаем, для нас важно другое.

Другое просвещение – это то, что невидимо, это внутреннее состояние человека, которое описывается тем, что он умеет вести брань в уме, то есть отсеивать злые помыслы, способен к этому, понимает, что это надо делать, он знает волю Божью и всячески к ней стремится. А всякий раз, когда он к ней не устремляется, он плачет и с покаянием возвращается к исполнению воли Божьей. Немощь, присутствующая при этом в человеке, может при этом никуда не деваться. Но именно эта немощь и смущает всех окружающих людей.

Об этом пишет апостол Павел. Он, несомненно, был духовно просвещенным, но при этом ангелу сатаны вовсе не мешало удручать его постоянно. Вот он и удручался. Когда он хотел отогнать эту немощь, которая сопровождала его всегда, Бог оставил его в немощи, как и многих других святых людей. Оставляет в немощи и праведного Иоанна Кронштадтского, и преподобного Серафима Саровского, и блаженную Матрону, и многих других известных и неизвестных, святителя Николая Японского, святителя Иннокентия Иркутского, праведного Симеона. У всех у них была какая-то немощь, неизбежная, необходимая, которая помогала им в их внутренней борьбе, в их внутреннем делании (об этом мы читали у преподобного Исаака Сирина). Но она заслоняла их внутренний мир от окружающих людей, они не могли их понять.

Таким образом, когда ум осознанно сопротивляется тьме и лжи, опираясь на знание воли Божьей через усваиваемое им духовное слово, то это и есть духовное просвещение. Или по-другому: духовная жизнь, рождаемая в свете духовным словом, рождает возможность это слово говорить другому человеку. Если человек делается способным к духовной жизни и эта духовная жизнь рождена в нем духовным словом (и он это слово сознает, этим духовным словом питается), то он делается способным свидетельствовать о Боге другому человеку.

По сути, речь идет о том, что у человека должен быть окрепший, устоявшийся в свете ум, который научился умной брани и имеет способность понимать, постигать волю Божью для самого себя, следовать за ней и сопротивляться злым помыслам.

Не само чтение книг, а питание духовным словом (и если человек правильно читает духовное слово, вкушает его), порождаемая этим умная брань со злом через помысел делают человека способным говорить. Это первая важная мысль, о которой хотелось бы сказать.

Вторая важная мысль, которая следует из этого абзаца: способность сопротивляться злу через помысел обусловлена памятью Божьей. Здесь об этом пишет блаженный Диадох. А помнить о Боге можно только из любви к Нему. Это очень важно, так пишет в восьмом абзаце блаженный Диадох.

Мы считаем, что память – это некая функция разума. Память бывает хорошая, бывает плохая. Ты запомнил или не запомнил? Если нет, давай учи. В этом смысле мы помним о Боге, если будем себе постоянно о Нем напоминать. Как напоминать? Скажем, обклеить Его иконами всю комнату, лучше лестничную клетку тоже, кабинет на работе. Все баннеры, все стены в городе обклеить иконами Иисуса Христа, поставить на экран своего смартфона, своего компьютера… Словами можно, так советует Библия. Написать слова из Священного Писания и наклеить их везде. И всегда будешь вспоминать о Боге. Молитва, постоянно произносимая, тоже напоминает нам о Боге. Так нам представляется.

На самом деле память есть производная сердца, производная любви. Любящий свою маму, своего сына или свою жену, своего друга, даже не имея фотографии, не имея письма от этого человека, где-нибудь на фронте или странствуя по джунглям Африки, Индии, Сибири, помнит его, устремляет к нему сердце, не может его забыть. Копает он огород или открывает новые материки, он помнит о том, кого он любит. Ему не нужно никаких напоминаний об этом, потому что он помнит. Это правильная память.

И когда мы читаем в Евангелии: сие творите в Мое воспоминание (Лк. 22, 19), – имеется в виду именно такая память. Память как порождение нашей любви. Если мы любим, мы не можем забыть; и не можем забыть, пока любим. Если мы забыли, значит – умерла любовь. Всех, кого мы любим, мы помним; и помним только тех, кого действительно любим.

Собственно, мера памяти, которой живет наша душа, есть эквивалент нашей любви, которой мы любим этих людей. И чтобы чтить память своего умершего отца, умершей матери, умершего сына, вовсе не нужно ходить на кладбище. Это нужно, но для памяти это не так важно. Не надо вешать фотографии этого человека по всей квартире, потому что образ его глубоко в нашей душе. Даже засыпая, во тьме, мы помним его, беседуем с ним, относим к нему свои молитвы, мы не столько за него молимся, сколько с ним говорим.

Это любовь. И память есть производная любви. Именно так на это смотрит Библия: возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими (Втор. 6, 5), говорится в шестой главе Книги Второзаконие. Именно там впервые прозвучало то слово, которое мы читаем в Евангелии. А дальше идет целая глава, вся шестая глава о памяти. Любовь и память неразрывно связаны. Любовь рождает память, и эту же память любовь питает, вот что важно. А значит – любовь питает и молитву, и питание души духовным словом для того человека есть действие любви.

Человек читает что-то (Священное Писание, преподобного Максима Исповедника, «Добротолюбие», митрополита Тихона, протоиерея Андрея Ткачева, Святейшего Патриарха) не потому, что так надо, что правило такое: прочитать десять страниц из святителя Иоанна Златоуста или пять стихов из Священного Писания… А потому, что для него это действие любви.

Когда я был в армии, я хранил и перечитывал письма моего друга и моей мамы. Я часто это вспоминаю и безмерно благодарю их за этот труд. Они писали часто, но все-таки не каждый день. И когда было очень плохо, тоска, уныние, берешь письмо и читаешь. Не потому, что это кто-то предписал (замполит, например), а потому, что это жизнь. Это не духовное слово, но это слово, наполненное любовью, которая оживляет любовь в твоем сердце, и ты живешь. Потому что ты снова любим и любишь. Это очень важное состояние.

Для этого и поэтому мы читаем книги. Не для того, чтобы знать, сколько надо делать молитв, поклонов, как правильно жить, а потому, что эти слова животворят сердце. Это не формальное «так надо». Это подлинное «я хочу».

Вспомним третий абзац, где говорится о зле. Когда я делаю то, что велит Бог (потому что я этого хочу), я хочу того же, чего хочет Бог, и природа моя наполняется благом и крепнет в этом благе, каменеет, бронируется этим благом так, что все зло отскакивает от меня, потому что я напитан Светом. Я как бы поставил это целью и вожделею волю Божью.

Здесь это слово встречается: вожделенное осияние духовное. То есть я не просто делаю необходимое для того, чтобы попасть на какой-то духовный уровень. Я попаду на этот новый уровень, если буду вожделеть то, что на нем находится, если буду вожделеть Того, Кто встретит меня на этом уровне. Если я буду любить Того, Кому верю и Кому молюсь.

Если я молюсь или читаю книги потому, что так надо, ничего со мной не произойдет. Я всем сердцем хочу того, чего хочет Бог. Вот суть начала спасения. Или более знакомый вариант: не моя воля, Господи, а Твоя да будет.