Читаем Добротолюбие. «Семя благодати». Часть 2. Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха из третьего тома «Добротолюбия». Мы остановились на 77-м абзаце и разбирали тему, которую можно назвать «Семя благодати».

Благодать, как я сказал, с самого того момента, как приемлем крещение, сокровенно начинает пребывать в самой глубине ума (духа), утаивая присутствие свое от самого чувства его. Когда же начнет кто любить Бога от всего произволения (сердца) своего; тогда она неизреченным неким словом беседует к душе чрез чувство ума, часть некую благ своих сообщая ей. Вследствие сего, кто восхочет навсегда крепко удержать в себе сие обретение, тот приходит к желанию отрещись с великой радостью от всех настоящих благ, чтоб совсем приобрести то поле, на коем нашел он сокрытым сокровище жизни (Мф. 12, 44). Ибо когда кто отречется от всего житейского богатства, тогда обретает в себе то место, в коем укрылась благодать Божия. Затем, по мере преуспеяния души, и божественный дар (благодати) обнаруживает в уме свою благостыню (благотворность); но тогда же и бесам попущает Господь более беспокоить душу, чтобы и научить ее рассудительному различению добра и зла, и сделать смиреннейшей, по той причине, что, когда подвергается она таким искушениям, тогда великим покрывается стыдом от срамоты бесовских помыслов.

Мы начали разбирать этот отрывок и дошли до мысли о том, что очень трудно нам все это описанное пережить по той причине, что мы не сознаем в себе изначального действия благодати. В день, когда мы крестимся, в первое время после нашего крещения мы ничего не пережили, не почувствовали. Нас просто погрузили в воду, просто чем-то помазали. И мы живем дальше. Ну, сходили несколько раз в церковь, ничего не пережили.

И когда мы после всех наших скитаний в стране далече возвращаемся к Богу, мы, естественно, что-то чувствуем. Второй раз возвращаясь к Богу, мы переживаем вдохновение, чувствуем желание молиться; может, даже саму молитву чувствуем. Но мы соотносим это со своими усилиями, со своей мудростью, с чем-то своим. Поэтому мы не можем назвать благодать благодатью, не можем принять благодать как благодать и не можем благодарить Бога за этот дар, потому у нас дальнейшего развития нет.

Когда мы, придя в Церковь второй раз, чувствуем действительно какое-то услаждение, как пишет блаженный Диадох, мы понимаем, что это благодать, что это некое особое действие. Но мы воспринимаем благодать только как некое услаждение, а не как ту силу, которая притащила нас в храм, которая определяет нашу собственную решимость. Еще того хуже, мы не только не благодарим Бога и не познаем, что есть благодать, но еще то и дело соскальзываем в представление о благодати не как о силе, меняющей нашу жизнь, а как о некоей чувственной радости, некоей сладости, которую начинаем искать, культивировать и которую всецело соотносим с какими-то своими усилиями, что мы смогли эту благодать вкусить и пережить.

Если в этом состоянии человеку удается отречение от житейских благ, он уходит в монастырь, принимает монашество. Если он, обратившись к Богу второй раз, открывает источник благодати, когда отрекается от мира, то он сознает в себе происходящие изменения и, как здесь пишет блаженный Диадох, обнаруживает в уме свою благостыню, обнаруживает то место, в котором укрылась благодать Божья. Он через чувства ума, через некое ощущение благ в этом чувстве ума начинает свой ум хранить и созидать. Действительно, начинается духовная жизнь.

Пусть он забыл обо всем, что было в крещении. Но в этой второй волне, обращаясь в монастырь и переживая акт отречения, он обнаруживает эту благодать, ее действие, начинает познавать ее смысл. Тем более в монастыре он обретает человека, в худшем случае подобного себе, который испытывает то же самое, и это уже неплохо. А в лучшем случае он встречает человека более опытного, который помогает ему в определении, что есть благодать, помогает хранить эту благодать, помогает возделывать эту благодать и все дальше и полнее отрекаться от мира. Это хороший вариант. 

Конечно, придя в монастырь, приобретая все это, человек, чтобы сохранить себя в этой благодати, исполняя волю самой благодати, постоянно отвергается от всех житейских благ, ему приходится идти монастырским путем, тем путем, который описывает блаженный Диадох.

А что происходит с человеком, который не ушел в монастырь? Что происходит со всеми нами, с теми, кто смотрит эти беседы, кто читает «Добротолюбие» не сам по себе, не в тишине своей кельи, а через экран или монитор, пытаясь разобраться в своей собственной жизни? Что ему-то делать?

Для такого человека все гораздо сложнее, потому что он, обратившись вторично к Богу и почувствовав происходящие с ним изменения, не сознает это как благодать. Он просто обратился, он просто пришел в храм, он молится, он ходит в храм, он плачет на исповеди, он плачет дома о грехах, он готов благотворить людям, готов читать Евангелие, даже исполнять Евангелие. Но он воспринимает это как собственное действие, как собственную решимость: теперь я буду делать это, это и это.

Поскольку он принимает такое решение, начинает это делать, внутренне сознавая, что это его собственное усилие, то благодать начинает умалять свое действие, она начинает оставлять человека. Он чувствует некоторое умаление благодати, он это замечает, но он не знает, что это именно умаление благодати, что благодать как бы отходит от него. Он воспринимает это как ослабление собственной ревности, как ослабление собственной решимости или (в худшем варианте) как козни врагов, бесов или соседей, которые колдуют, вставляют ему палки в колеса, и ему становится все сложнее и сложнее.

И он начинает кого-то осуждать, он начинает над кем-то превозноситься. Он очень скорбит, что становится хуже, что он не такой ревностный, не такой молитвенный, не такой переживательный. Он старается какими-то иными способами культивировать в себе ощущения, чувства благодатных переживаний. И все в его жизни становится плохо.

Если мы внимательно вчитаемся в 77-е слово блаженного Диадоха, главным инструментом, определяющим инструментом, который запускает механизм правильного отношения с благодатью, является отречение, ибо когда кто отречется от всего житейского богатства, тогда обретает в себе то место, в коем укрылась благодать Божия. Затем, по мере преуспеяния души, и божественный дар (благодати) обнаруживает в уме свою благостыню (благотворность). Для того чтобы человек ощутил, нашел в себе место благодати, чтобы он почувствовал в себе данную ему благодать, ему нужно отречься от житейского богатства.

Понятно, что проблема как раз в том, что отречься от этого житейского богатства мирской человек никак не может. Монах переступил через этот порог, ему легче, он обрел фундамент благодати. А что делать мирскому человеку?

Ему говорят все святые отцы, даже современные проповедники, если он совершает паломничество в какие-нибудь живые монастыри, начальники этих монастырей говорят, что главное – надо отречься от мира. А как отречься? Что делать человеку, который живет в миру? «Бросай все и иди к нам». А он не может бросить. «Должен». – «Я не могу, у меня мама больная, у меня работа важная, у меня дети, внуки». Все это считается привязанностью к миру. И человек впадает в отчаяние, что, конечно, бывает еще хуже. Что же он может сделать?

И тут важно понимать, что, по сути, все христианство есть отречение, образ жизни в отречении. Как говорит Христос: Отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мк. 8, 34). Это отвергнись себя есть константа, есть постоянное христианское делание. Это очень важно. Но это не отвержение всего, что есть в мире.

Конечно, и об этом тоже говорится в Священном Писании: не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская (1Ин. 2, 15–16). Это тоже является важным для христианина. Это такое делание, которое протяженное во времени, и вполне человек начинает это осуществлять и проходить тогда, когда достигает старости, еще больше тогда, когда уже совсем собирается в мир иной, когда смертельно заболел или очень старый, готовится к смерти.

Старость и болезнь накануне смерти – это всегда благо Божье, помогающее человеку отвергнуть до конца все, что есть в этом мире. Наши далекие-далекие предки помогали себе в этом тем, что оставляли все и уходили в монастырь, помогая сделать это самое действие: отречься от всего, что в мире, опереться на Господа, взять Его руку, обрести место благодати и с ней завершить свой переход от жизни временной к жизни вечной.

Но Церковь не запрещает ведь ни рождение детей, ни работу, ни служение, ни брак, ни воинскую службу, понимая, что человек должен исполнять какое-то социальное служение. Он должен все это осуществлять до поры до времени, когда его социальное назначение закончится, когда он добрые дела, на которые предназначен был, исполнил. Теперь он может отречься от мира и опереться только на Бога. Это отречение от мира – ситуация, имеющая пролонгированный характер, когда человек постепенно действует, осуществляет все это в течение своей жизни.

Говорить об этом большого смысла и не было бы, потому что все равно каждый человек этот мир оставит. Нравится ему или не нравится, с миром или с проклятиями, болью или надрывом, но все равно в этом мире никто вечно не останется. Все, что мы любим, что делали, к чему привязаны, все равно нам придется оставить однажды. Так или иначе этот вопрос, эту задачу каждый человек однажды решать для себя будет.

Отречение от мира имеет пролонгированный характер. Но вспомним слова, которые мы говорим во время крещения: «Отрекаюсь сатаны, и всех дел его, и всех ангелов его, и всего служения ему, и всей гордыни его». Там нет в буквальном смысле слова отречения от мира как совокупности социальных связей, социальной ответственности и социального служения. Там есть отречение от того, что человек больше не будет творить зло, больше не будет творить дела тьмы, он больше не будет творить дела по воле сатаны, он посвящает себя Богу.

В этом смысле человек может отречься сознательно от всего того, что считается злом, от всего того, что считается волей падших духов. А это происходит от своей воли как корня греха. Заповеди и есть тот постоянный фон, постоянный способ осуществления жизни христианина, когда ради воли и повеления Господнего человек отрекается от воли сатаны или от воли собственной ради воли Иисуса Христа. Это и есть для мирянина необходимое, достаточное, доступное условие, при котором он может обрести благодать.

Просящему у тебя дай (Мф. 5, 42). Нравится тебе или не нравится, согласен с этим или не согласен, если постоянно даешь тому, кто у тебя просит, если постоянно при наличии денег даешь в долг, когда у тебя просят, если всегда прощаешь, потому что такая заповедь, если сжимаешь свой рот и не судишь, потому что такая заповедь, если не воздаешь ни при каких обстоятельствах злом за зло, контролируя себя и исполняя эту заповедь, то ты находишься в этом самом отречении. Не в полном отречении, но достаточном отречении от своей воли, от воли сатаны, что и помогает тебе обрести место благодати. Ты ощущаешь в себе, понимаешь, сознаешь, переживаешь действие благодати, ты видишь, как она действует, куда тебя ведет, чего от тебя ждет, ты понимаешь, что вся жизнь твоя концентрируется благодатью. И это понимание происходит только потому, что ты отвергаешь свою волю, отвергаешь волю злых духов, чтобы исполнить волю Божью. Это очень важно.

Если исходить из таких простых рассуждений, к которым нас приобщает блаженный Диадох для того, чтобы почувствовать благодать, нужна вовсе не молитва, хотя одной из заповедей является и молитва, и человек молится, как может, как умеет. Но главное это: чтобы почувствовать в себе действие благодати, нужно отрекаться от своей. «Возьми крест свой и следуй за Мной». Не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22, 42).

Именно это по форме своей отречение (по сути, жизнь по вере) и приводит в конце концов к тому, что в человеке происходят сознаваемые им благодатные изменения, он ощущает Бога, живущего в нем и живущего с ним, ощущает Бога, ведущего его по жизни. И это происходит не потому, что он молится Иисусовой молитвой пять часов, или читает акафисты весь день, или потому, что причащается каждый день, а потому, что каждый день, каждое мгновение своей жизни он думает о том, как исполнить волю своего Бога, отречься от того, что ему кажется правильным, красивым и приятным, и исполнить то, что велит ему Бог. Надо простить, значит – надо простить, не рассуждая о том, полезно или неполезно, нравится или не нравится, есть в этом смысл или нет в этом смысла, сядет кто-то на шею или не сядет, без разницы… Бог сказал, значит – надо сделать.

Когда человек так относится к своей жизни, осуществляя свою жизнь как веру (это и есть те самые дела веры, которые он делает, поверив во Христа), то благодать начинает в нем действовать – и он приносит плоды действия благодати.

Дальше, конечно, как здесь пишет блаженный Диадох, могут происходить и неприятные действия. В основном они, конечно, связаны с монашествующими, изредка могут быть и с мирскими, когда человеку попускается испытать действие бесов.

Подробно об этом будем говорить в другом месте; например, 94-й абзац подробно об этом пишет. Но уж точно человеку приходится пережить некую промыслительную богооставленность. Для чего? Блаженный Диадох здесь говорит. Во-первых, для того, чтобы научиться различать добро и зло; во-вторых, для того, чтобы смириться, познав свои немощи через свои падения.

Познав действие благодати, познав себя в Боге и Бога в себе, осуществляя все то, что мы произносим в молитвах перед Святым Причащением, человек дальше не почиет на лаврах спокойствия, не обретает состояние бесскорбности и мерное прохождение от благодати к благодати. Он попадает в ситуацию для него неожиданною и неприятную. Но это как раз необходимо в первую очередь для того, чтобы он стяжал смирение.

Пока наше сердце не смирилось, переживание благодати, жизнь в благодати для человека попросту вредны. У человека несмирившегося, даже если он сознает, что в нем действует благодать, появляется вопрос: «А почему она действует во мне, а в других не действует? Значит – я не такой, как все». И это его губит.

Для того чтобы действительно это семя гордыни исторгнуть из сердца, надо пережить очень много своей немощи, своего греха, познать себя для того, чтобы до самых недр, до самых глубин души дошло состояние, при котором человек не может вознестись. Даже если он сейчас мертвых воскрешать будет, он никаким образом это с собой не соотнесет: «Благодать делает что хочет. Я тут совершенно ни при чем. Если Богу будет угодно, и камни смогут воскрешать людей».