Читаем Добротолюбие. «Молитва Иисусова». Священник Константин Корепанов

Мы продолжаем читать наставления блаженного Диадоха, епископа Фотикийского, из третьего тома «Добротолюбия». В прошлый раз мы читали 58-й абзац и говорили о неизбежности уныния. Но говорили мы про монашествующих, для которых все мирские удовольствия, все мирские радости, суетность ушли, иссякли, закрыты, но тогда прокрадывается уныние.

На самом деле это касается не только монашествующих. Любой человек понимает, что такие приступы уныния, которые бывают у монашествующих, мирские люди даже не знают, даже к ним не прикасались. Хотя мы не перестаем получать некоторое удовольствие от разных доступных мирских событий, явлений, переживаний, ситуаций, все-таки жизнь со Христом предполагает некоторое ограничение, воздержание, некоторые внутренние и внешние изменения, которые в обычном ходе нашей жизни не приводят к какому-то ожидаемому результату.

Например, мы соблюдаем постные дни в среду и пятницу. Небольшой труд, и к унынию это не приводит. Но когда человек делает это на протяжении двадцати лет, то иногда у него возникают небольшие приступы уныния: «Ну, опять среда! Опять пятница! Ну что толку от того, что я всю жизнь соблюдаю среду и пятницу? Какой в этом смысл? Вот опять осталось мясо со вторника или с четверга, что с ним делать?» Такое даже по пустяковым поводам возникает.

Или, например, человек каждое воскресенье ходит в храм. Это чего-то стоит, особенно если у тебя семья, дети. Люди лишены обычных воскресных радостей. Рабочая неделя есть рабочая неделя… И свой единственный выходной человек проводит в храме. Он привык к этому. Поначалу это ему нравилось, и всем нравилось, если вся семья ходит в храм. Но когда-то неизбежно наступает момент, когда приходят мысли: «А когда же отдохнуть? Когда провести время с детьми? Когда наконец можно выспаться, никуда не ходить и ни о чем не думать?»

Это нарастает. Это несравнимо с тем, что переживает монашествующий, но это есть. В эти моменты человек воспринимает это как собственное нерадение, собственную лень, собственную расслабленность, воспринимает это как чуть ли не предательство Бога, не предательство Христа. Но на самом деле все не так.

«Опять прощать? Да сколько можно прощать? Да сколько можно любить? Да сколько можно молиться за этих врагов, доставляющих нам кучу неудобств?» 

Но именно в эти моменты, вопреки тому, что человек ощущает, чувствует, сохраняя верность Христу в этих непреложных требованиях, к нему предъявляемых, продолжая делать все необходимое для осуществления заповеди, он и становится христианином. Не тогда, когда ему легко ходить в храм, а тогда, когда трудно. Не тогда, когда легко прощать, а тогда, когда трудно.

Мы об этом говорили в прошлый раз в отношении тех состояний уныния, что испытывают монашествующие. Но у мирских тоже именно в ту пору, когда они борются с унынием, но продолжают делать то, что должны делать, и созидается душа их, именно тогда они и делаются способными любить, потому что подлинная любовь – это любовь по послушанию Богу, когда мы в послушании Ему любим Его или людей, исполняя Его заповеди, хотя никакой радости, никакого приятного переживания, никакого удовольствия от этого не испытываем. Это и есть верность. И именно про это стояние Христос говорит: В терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21, 19).

Все остальное у нас, как и у монашествующих, точно так же. «Читать не хочется, кто написал эти нудные книги? Царства Божьего не хочется, да и есть ли вообще это Царство? Кто его видел? Почему трудно ходить на службы? Все должно быть легко. Ну зачем так усложнять эту жизнь? Мне и так хуже всех. Живу непотребно, какой смысл верить? Вот уже десять, пятнадцать, тридцать, сорок лет хожу в Церковь – ничего не изменилось. Смысла нет никакого от моего хождения. Только талдычу одно и то же, молитвы читаю одни и те же, а никаких изменений у меня не происходит. От веры вообще какой прок? Какой прок от того, что я верующий? Какой прок от того, что я посты соблюдаю? Все мои милостыни ни к чему не привели, вся моя помощь псу под хвост. Все мои усилия напрасны, бесполезны, все равно я никогда не спасусь».

Вот краткий набор помыслов (им же несть числа), которые приходят в голову верующему человеку, когда его мучает уныние, когда оно прокралось в сердце. Но мысли эти слушать не надо. Мы просто должны опознать, что это есть уныние и оно нам лжет. Надо понимать, что именно в этот момент мы должны терпеливо проходить назначенное нам поприще.

Поскольку мы не монашествующие, с молитвой в этом состоянии нам трудно, она нам не дается. У тех есть и тишина кельи, и навык, и молящиеся отцы, которые поддерживают их ослабевшую молитву. Но даже в этом состоянии для них сказал преподобный Исаак Сирин: если совсем невмоготу, накройся рогожкой, поспи, пока не пройдет это состояние.

Мы не великие молитвенники, и собрать себя на молитву в таком состоянии нам крайне и крайне сложно. Настоящая, подлинная молитва вообще для нас, мирских людей, сложное дело, а в таком состоянии особенно. Ведь сама надежда в этом состоянии как бы иссякает для нас. Мы думаем в этом стоянии: «Зачем молиться, если столько молился, а толку никакого нет?»

Но есть вещи, доступные и нам. Выйти на природу, посмотреть на красивый лес или красивый закат, послушать, как поют птицы, или послушать тишину, увидеть медленное течение прозрачных вод реки или заглянуть в озеро, прочитать трогательную историю о святом человеке (например, «Чудесный доктор»), о красивой любви, о красивых духовных людях, какой-то эпизод в житиях святых, о чуде, о милости Божьей. И сердце смягчается. Оно смягчается и начинает плакать. Начинают плакать и сердце, и глаза. Вот смотрю, молитва родилась, отпустило, пришла надежда...

Для нас, мирских людей, это доступные средства утешения, чтобы снять напряжение приступов уныния и снова начать делать то, что делать мы должны.

59-й абзац:

Ум наш, когда памятью Божией затворим ему все исходы, имеет нужду, чтоб ему дано было дело какое-нибудь, обязательное для него, в удовлетворение его приснодвижности. Ему должно дать только священное Имя Господа Иисуса, Которым и… всецело удовлетворяет он свою ревность в достижении предположенной цели. Но видать надлежит, что, как Апостол говорит, «никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым» (1Кор. 12, 3). С нашей стороны требуется, чтоб сказанное речение (Господи Иисусе Христе и проч.) умом в себе утесняющимся непрестанно было изрекаемо в сокровенностях его так, чтоб при этом он не уклонялся ни в какие сторонние мечтания. Которые сие святое и преславное имя непрестанно содержат мысленно во глубине сердца своего, те могут видеть и свет ума своего (ясность мысли, или определенное сознание всех внутренних движений). И еще: сие дивное Имя, будучи с напряженной заботливостью содержимо мыслью, очень ощутительно попаляет всякую скверну, появляющуюся в душе. «Ибо Бог наш огнь поедаяй есть» всякое зло, как говорит Апостол (Евр. 12, 29). Отсюда наконец Господь приводит душу в великое возлюбление славы своей; ибо преславное то и многовожделенное Имя, укосневая чрез памятование о нем ума в теплом сердце, порождает в нас навык любить благостыню Его беспрепятственно; потому что нечему уже тогда полагать тому препону. И сие то есть бисер оный многоценный, который стяжают, предав все свое имение с неизреченной радостью об обретении Его.

Понимаю отчетливо, что не то что воспринимать это на слух, но даже и читать это непросто. Предлагаю, чтобы каждый, кто слушает или читает эту беседу, остановил поток беседы и снова и снова вчитался в этот абзац, пока он не станет, насколько это возможно, понятным.

Блаженный Диадох говорит о молитве Иисусовой. Редкий случай для классических святых отцов, отцов «Добротолюбия». Не то чтобы они не знали молитвы Иисусовой, не то чтобы они о ней не говорили. Но говорят они о ней не так часто, как мы того хотим, как мы к тому привыкли, как того ждем и как это видим порой в писаниях наших отечественных отцов, особенно ХIХ века.

Молитва Иисусова творится умом. Это знают все, кто прикасался к этому делу хотя бы через книги, написанные святыми отцами, в основном нашими, русскими. Все знают, что речь идет об умной молитве, хотя здесь блаженный Диадох подчеркивает, что молитва ума совершается сердцем. Мы не будем заострять на этом внимание, тем более это породит очень много неразрешимых для каждого слушающего вопросов и проблем, которые все равно никаким образом святые отцы ему решить не помогут. Но факт остается фактом: речь идет о молитве ума, совершаемой в сердце.

Это не сразу и не всякий может не то что осуществить, а даже понять, о чем идет речь. Да блаженный Диадох и не настаивает. Он просто об этом упоминает, ибо святые отцы знают то, что нам неведомо, и не любят привлекать внимание к тому, о чем лучше помолчать.

Но, по крайней мере, со всей очевидностью все слово посвящено тому, что молитва совершается умом. И чтобы приступить к этому делу, по свидетельству блаженного Диадоха, нужно затворить все исходы ума, то есть ум должен замолчать, никакой посторонней мысли, никакого постороннего размышления, образа, слова в нем не должно быть.

И тогда, когда он замолчал, ему нужно дать в пищу, в образ деятельности имя Иисуса Христа, молитву, чтобы он действительно мог реализовать свою неперестающую подвижность, он приснодвижный, он замолчать не может. Он замолчал обо всем внешнем, и мы даем ему молитву.

Каждый может об этом поразмыслить, остановить поток слышания и задуматься, что заставить замолкнуть ум можно только в том случае, если оставить всякую суету. Лучше, конечно, вообще оставить всякое мирское дело. А это возможно только монашествующему. Но если невозможно оставить всякого мирского дела, то хотя бы оставить суету.

То есть человек ничего не должен делать из того, что не является волей Божьей, ничего праздного, только говорить по воле Божьей, делать по воле Божьей и решать те проблемы, которые поставила перед ним воля Божья. Это чисто теоретически, с определенными оговорками, с определенными сомнениями доступно мирскому человеку, если он делает только то, что требует от него воля Божья.

Надо сегодня делать уроки с ребенком – делаю с ребенком уроки. Надо с ним почитать –  читаю. Надо готовить ужин – готовлю ужин. Но никакой излишней моей воли, моего размышления, моего примышления, ничего от себя я в это не добавляю.

Это очень трудно сделать. Фактически это возможно только по слушанию, то есть опять-таки в монастыре, хотя возможно и человеку, более-менее ведущему мирской образ жизни, не принявшему на себя обеты.

Вот мне сказали вымыть пять тарелок и поставить их на полку. Я начинаю это делать. Но тут же начинаю думать о том, как это сделать чисто, куда это поставить, как это сделать лучше, где купить порошок… Вроде все это связано с волей Божьей, но к этому всегда неизбежно примешиваются какие-то наши примышления, поэтому ум постоянно пребывает в движении о том, что касается хозяйства, жизни.

Если я не мечтаю о поездке на Канары, не осуждаю соседей, друзей, людей, священников, не смотрю новости, не решаю судьбы мира, а творю только то, что касается меня, моей семьи, того, что поручил мне Бог, даже в этой ситуации, если это делается по моей воле, а не по послушанию от кого-то, неизбежно что-то примышляется.

Потому для монахов, чтобы достичь того состояния, когда они могут помолиться чистым умом, неизбежно требуется послушание.

Конечно, для хозяйки или хозяина есть определенная система послушания от супруга или от супруги, от начальников. Но это не занимает сто процентов их жизни, их времени. А там, где нет стопроцентного послушания, где все равно я принимаю решение, я управляю, делаю, являюсь инициатором и организатором какого-то дела, естественно, абсолютно сделать ум лишенным разных размышлений я не могу. Мечты, переживания, печали, тревоги, планы – все это должно полностью уйти, чтобы ум стал чистым. И только тогда ум может совершать молитву. Только тогда.

Я могу начать это делать, потому что прочитал или мне об этом рассказали, и хоть какое-то послушание в рамках какого-то процесса у меня есть. Но на кухне женщина совершенная хозяйка, по отношению к своему ребенку непрестанно принимает решения, где ему есть, где спать. Этим постоянно занята мысль, я не можешь от этого отречься никак.

Но человек прочитал про Иисусову молитву и старается ее делать. Делать обычно, поскольку на какое-то серьезное молитвенное действие времени не хватает. Это же надо все дела по послушанию сделать, потом вечером уделить минут сорок попыткам помолиться. Но нет этого времени, потому что все время занято семейными хлопотами, если человек в гуще мирской жизни.

Конечно, у женщины, пожившей, вырастившей детей, потерявшей мужа, у вдовы или вдовца, у одинокого человека после того, как окончилась его рабочая деятельность (пенсия или еще какая-то причина), после пятидесяти, пятидесяти пяти лет такое время появляется, у человека уже не сильно много попечений, он может на какое-то время остановить поток времени, тогда что-то попробует.

Но человек в гуще событий такого не может. У него нет сорока минут, чтобы выбросить из головы все мысли, сосредоточиться, собраться, послушать тишину, убрать все из головы, вместить туда тишину и начать молиться. Только тогда у него может что-то получиться. Но почти никто так не делает.

Мы прочитали про молитву монахов, видели, как они это делают. И мы начинаем на ходу, в процессе всех своих суетных дел произносить эту молитву. Она произносится только устами. Но ум-то в это время не молится. А у человека возникает мысль о том, что он молится. Эта мысль возникает, и она его обольщает. 

Он не в прелести, нет. До прелести, описанной святыми отцами или святителем Игнатием (Брянчаниновым), ему очень далеко. Но он обольщает себя, будто он молящийся человек, будто он пребывает в молитве, будто тоже творит Иисусову молитву. Это обольщение ни к чему хорошему человека не приводит.