Церковь и общество. Поэт, историк, педагог, директор МСЛФ «Золотой витязь» Александр Орлов. Часть 2

Продолжение разговора с российским поэтом, прозаиком, публицистом, педагогом, историком, директором Международного славянского литературного форума «Золотой витязь», экспертом Патриаршей литературной премии Александром Владимировичем Орловым, который в беседе с писателем Константином Ковалевым-Случевским рассказывает о священниках из разных епархий, с которыми ему приходится встречаться во время поездок по России, и утверждает, что в этих людях есть нечто особенное, а также читает свои новые стихи.

– Сегодня у нас в гостях Александр Владимирович Орлов. Мы продолжим разговор и снова послушаем его стихи. Он прозаик, публицист, историк, директор Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь».

В этом году Вы отмечаете пятидесятилетие. Это серьезный юбилей. Что для Вас значит эта дата?

– Я бы сказал, что для меня это неожиданно. Живешь, живешь – и вдруг пойдет шестой десяток… Есть некоторые вещи, о которых задумываешься. Каждый человек к определенному возрасту ставит перед собой какие-то цели. И ты понимаешь, чего добился, а что не успел сделать. И, в общем, я доволен. Хотелось что-то успеть, пока ты еще молод.

А другой вопрос... Интересно, сколько еще осталось? Мне всегда хотелось прожить долго – лет до 90 меня бы устроило. Все, что было за первые пятьдесят лет, – уже понятно. А что будет дальше? Такое у меня жизнелюбие.

– Просто констатирую факт: некоторые известные или даже великие поэты ушли из жизни довольно рано. Пушкин, Лермонтов, Гумилев… Они фактически погибли. Поэт должен погибнуть или имеет право жить?

– Я думаю, что поэт погибает и воскресает, пока он пишет стихи. И Пушкину, и Лермонтову, и Гумилеву были созданы условия, в которых они погибли. Но это были единичные случаи. Сейчас жизнь стала еще более трагичной, тяжелой, и погибнуть шансов гораздо больше. И если Господь тебя хранит и твоя жизнь продолжается, значит, ты еще не все выполнил, что тебе было предназначено.

У большинства людей, которые ушли рано, земной путь был красиво оборван. Красиво исторически, литературно – на пике. Они свою основную функцию уже выполнили. Пушкин и Лермонтов были фантастически плодотворны в творчестве. Их произведения передаются из рода в род; их память светла. Николай Степанович Гумилев… Трагическая смерть, расстрел, до сих пор не найдены останки. Как мне кажется, красивая смерть для людей творческого начала привлекательна.

– Вы сказали, что сейчас тяжелое время, когда смерть может настигнуть в любой момент. Пушкин не участвовал в войне, но ездил на фронт. Было еще одно очень важное обстоятельство – дуэль. Лермонтов и Пушкин погибли на дуэли. То есть смерть могла настигнуть всегда. Но почему-то одних поэтов она настигает, а других – нет.

– Да, и Пушкин, и Лермонтов погибли на дуэли, но для меня это убийство. И в первом, и во втором случае я посвящал время детальному изучению, разговаривал со специалистами различного направления. Для меня в обоих случаях это было убийством. Сейчас же человека можно убить и по-другому. Дуэли с применением холодного и огнестрельного оружия – в прошлом, но словесные дуэли, дуэли через средства массовой информации продолжаются постоянно. Человека можно довести до состояния, в котором он либо умрет от психологической перегрузки, от неприятия того, что происходит вокруг него, либо просто не выдержат нервы или сердце. А еще есть юридический термин: «доведение до самоубийства»…

Человек может погибнуть там, где летают дроны, пули, ракеты... Но ведь это может случиться везде! Кто-то всю жизнь просидел дома, потом вышел – на голову упал кирпич, и его уже нет. А другой постоянно ездит в какие-то опасные точки и выживает. Книга жизни написана не нами, и судьба каждого не предрешена. У каждого своя закономерная жизнь. Бог лучше знает, когда Ему забрать к Себе этого человека. Или, наоборот, отправить его туда, где все кипит.

– Многие годы Вас связывала дружба с замечательным человеком, народным поэтом и писателем Владимиром Костровым. Он прожил, кстати, очень длинную жизнь; он скончался, когда ему было далеко за восемьдесят. Говорят, что он любил Вас чуть ли не как сына. Что Вас связывало с ним?

– Да, так говорила Галина Степановна Кострова, его жена. Знаете, это какое-то родство душ. Это нельзя назвать дружбой, наставничеством. Это – когда люди очень близки, когда им всегда есть о чем поговорить, когда они находятся в какой-то незримой связке. У нас с Владимиром Андреевичем была разница в возрасте сорок лет, но это не изменило нашего общения: нам всегда было очень интересно. Как это получилось, я не знаю.

Я хорошо помню, как впервые его увидел на скамейке возле Литинститута. Мы собирались там всей толпой, разговаривали, шумели… И вдруг мой однокашник (я помню точно – это был Ян Мищенко) толкает меня в бок и говорит: Костров. Владимир Андреевич сидел на лавочке. Как обычно, он много курил (до последнего времени своей жизни). Было ощущение, что уже тогда он был каким-то небожителем. Он покуривал, смотрел куда-то вдаль и видел что-то другое, улыбался… Он был в каком-то своем состоянии, – состоянии поэта. Он всегда был человеком поэтического состояния, поэтической жизни. Костров до последнего времени писал стихи и знал наизусть огромное их количество…

У него было удивительнейшее чувство юмора. Костровские шутки – это отдельный жанр. Он был очень добрым; он абсолютно был выше любой злобы, злопамятства, мести. Он знал, кто ему пытался ставить препоны на его творческом пути, но всегда относился к этому спокойно. Он был духовно настолько выше этого, что такому можно только учиться… И, наверное, научиться невозможно. Я скучаю…

– Он был для Вас чем-то большим, чем просто человек? Каким-то ангелом-хранителем? Родственником?

– Да. Мы так относились друг к другу. Я понял, что какие-то вещи приходят с годами. Очень быстро рядом со мной не стало двух людей, которые играли огромную роль в моей жизни. Я всегда ждал, когда закончится учебный год (я отмечал его окончание со своим дядей Александром Сергеевичем Орловым – автором самых лучших учебников по истории России), а потом обязательно ехал к Кострову. Два выпускника МГУ, два профессора Литературного института – они ушли один за другим. И это незаполняемый вакуум.

– Есть стихотворение Владимира Кострова, которое посвящено Вам. Тяжело читать, но я попробую.

Когда луна в своей четвертой фазе
 Монгольской девой припадет к окну,
 Я от мостков на рыболовной базе
 Двухвесельную лодку оттолкну.
 И золото воды, стекая с весел,
 Там, за кормой, оставит буруны,
 И Божий мир, не знающий ремесел,
 Откроет все четыре стороны.
 Я поплыву по световой дорожке
 Вослед за незаметным ветерком,
 Туда, где лилий детские ладошки
 Сомкнутся к ночи над своим цветком.
 И в медленном теченье речки сельской
 Затрут за мною мокрые следы.
 Лишь маковки, похожие на сердце,
 Лягушками проглянут из воды.
 Какой наив разлит в рассветных ивах,
 Какой мотив овладевает мной,
 И пошлый шум спесивых и глумливых
 Останется у лодки за кормой.

– Это последнее его стихотворение. Был мой ответ, и он успел его услышать незадолго до смерти. Я читал его в этой передаче три года назад. Он слушал и плакал.

– Мы с ним одновременно получили Патриаршую литературную премию. Он тогда с трудом поднялся на сцену, где Патриарх его благословил и наградил. Мне довелось помочь ему подняться. Я до сих пор это помню.

– Владимир Андреевич рассказывал, что Святейший тогда сказал ему: «А я Вас давно здесь жду». Костров был свободным человеком; он был аристократом духа. Было ощущение, что он свободен от земного тлена, сплетен, интриг… Настолько свободен может быть только большой поэт. Таким был Владимир Андреевич.

Это стихотворение было написано за несколько лет до его смерти. Он мне позвонил и сказал: «Что может подарить поэт поэту?» И прочитал мне это стихотворение. Оно стало не только последним, но и пророческим. Он умер в ночь на 26 октября, когда праздник в честь Иверской иконы Божией Матери. И тогда луна была в своей последней, четвертой фазе. А строки были написаны за два года до его ухода!

Мы разговаривали с Галиной Степановной, и такое ощущение, что он никуда не уходил. Я совсем недавно был у нее в гостях. Купил гвоздики, и мы поставили их у его большого портрета. Она мне звонит через месяц: «Саша, они не завяли, они благоухают! Я уверена, что Володя где-то здесь – он постоянно о себе напоминает. То я слышу его по радио, то по телевидению; то кто-то о нем говорит, то напечатали его стихотворение…» Такие люди не уходят. Как и мой дядя, Александр Сергеевич Орлов.

– Кого бы Вы назвали большим поэтом Вашего поколения?

– Я могу перечитывать свое поколение с условной периодичностью. Люди, которые мне близки, рождены в 70-е годы XX века: Максим Замшев, Сергей Арутюнов, Алексей Шорохов, Максим Лаврентьев… Этот список можно продолжить, но это мое ближайшее поэтическое московское окружение. Все они в той или иной мере большие поэты, жаждущие совершить еще больше. Пятьдесят лет – это только начало для большого автора.

– В каком состоянии сейчас находится поэзия в России?

– Она в большинстве своем уничтожается. У меня в Сербии вышла книга на сербском языке. Мои стихи переводил Владимир Ягличич, лучший переводчик на сербский. Это была его последняя в жизни работа. До этого он переводил и Ломоносова, Пушкина, Лермонтова, Симонова, Кострова…

Только в России и в русском языке фактически осталась та традиционная форма стихотворения, которая всегда была во всем мире. Европа и Америка полностью потеряли представление о том, что такое стихотворение. Прекрасный поэт и сербский издатель Милан Орлич мне говорил: «Я назову много наших поэтов – сербов, черногорцев, македонцев, боснийцев, боснийских сербов, которые пишут рифму». Я говорю: «Дружище, прости меня, но это не поэты». Конечно, сама по себе рифма очень важна. И мы должны быть счастливы, что мы, русские, пишем на родном русском языке. Это самый многогранный, самый красивый и самый цветастый язык в мире. Нигде нет такого языка, таких рифм, как у нас. И это, несомненно, дар Божий.

Рифма может стать началом стихотворения. Но это доступно не всем, потому что поэзия – одна из величайших наук в мире. Она проросла из молитвы.

– Но поэзия, по словам многих поэтов, равносильна любви…

– Я согласен, что поэзия и любовь очень часто бывают вместе. Хотя любовь и влюбленность – это разные чувства; влюбленность может длиться годами. И она может служить катализатором. Например, Андрей Белый и Александр Блок. Мы читаем их стихотворения – там какие-то образы древнегреческой мифологии… А на самом деле это была какая-то женщина.

В 1980-е годы, в то время, когда у в власти был еще Андропов, у нас дома был магнитофон. Нам привозили различные записи, которые нельзя было слушать… Но я слушал. И у нас постоянно играл Вертинский. У него есть такая песня:

Мне не нужна женщина. Мне нужна лишь тема,
 Чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев.
 Я могу из падали создавать поэмы,
 Я люблю из горничных делать королев.

Очень метко сказано.

– Поэт без любовной лирики – поэт? Можно ли все время писать серьезные стихи, не доходя до уровня если не плотской, то семейной любви? У Вас немного любовной лирики.

– Она есть; есть и свежая любовная лирика. Я преподаю в школе и в 10-м классе ученикам показываю фильм «Завтра была война» по повести Васильева. Там есть очень хороший момент, когда дочь одного из главных героев этого произведения говорит: «Папа считает, что для мужчины главное в жизни – дело, а для женщины – любовь». И я с этим согласен. Не могу точно вспомнить, как писал святитель Иоанн Златоуст, но он говорил о том, что мир разделен на континенты, континенты – на страны, страны – на города, города – на дома; в домах живут семьи. И во всем мире наступает покой только тогда, когда женщина зажигает очаг в доме.

Я считаю, что любовь – это больше женское дело. Куприн в своем последнем произведении «Колесо времени» писал о том, что в мире любви не существует – ее выдумали поэты. Чувство любви может быть к Богу, к Родине, к народу, к женщине, к друзьям – оно очень разноформатное. И, как правило, лучшие стихи написаны о несчастной любви. Есть, наверное, и о счастливой любви (у того же Тарковского), но когда поэты пишут о любви, они всегда трагичны. Нет елейности; для поэта любовь – это всегда какая-то драма.

Я очень хорошо помню один вечер в Литинституте, на который пришло много студенток ВГИКа и ГИТИСа. И наш преподаватель Геннадий Красников, посмотрев на них, сказал: «Никогда не влюбляйтесь в поэтов! Это ужасные люди, которые вас изведут».

Поэты в том или ином смысле слова – волшебники. Если девушке или женщине в жизни попадается поэт, она всю жизнь будет жить с ним в сердце. Так было со всеми.

А любовная лирика у меня есть:

Обо всем – о тебе, обо мне,

Об уроках и жизненной школе

Я писал наяву и во сне,

И менялись сюжеты и роли.

Время шло, и стихи и мечты

Превратились в кино мировое.

Неужели забыла все ты?

Нас на съемках всего было двое.

И велик неземной режиссер,

Что поставил земную картину,

И финал ее ой как нескор,

Я тебя никогда не покину.

Даже после того, как в прокат

Фильм пойдет и прославит премьеру,

Никогда не забуду твой взгляд,

Ни любовь, ни надежду, ни веру.

***

Ты потеряла в майский холод

Мои любимые черты.

Я был сомнением исколот,

И всё вокруг сковали льды.

Ах, майский холод! Холод этот,

Откуда он пришел весной,

Или природы новый метод

Для разлучения с тобой

Испытан был? И в результате

Мы остаемся без тепла.

И, может быть, совсем некстати

Ты чувства наши сберегла.

Циклон арктический недолог,

Уйдет в свой северный предел.

И сообщит метеоролог,

Что Бог проверить нас хотел.

***

В эту темную ночь, в звездопад, в холодрыгу,

Когда всё вокруг спит и не видно ни зги,

Я читаю тебя, словно древнюю книгу,

И вскипают от чувств и от мыслей мозги.

Может, это весна, и я слишком издерган,

И три сотни страниц прочитал все же зря?

И подводит уже мой мыслительный орган,

И в моей голове, видно, свергли царя.

Я тебя прочитаю от корки до корки

И поглажу рукой дорогой переплет.

Два десятка стихов разместятся в подборке,

И читать ты их будешь всю жизнь напролет.

Как же сложно тебе оставаться с поэтом,

Но великий удел предназначен для звезд.

Темной ночью я стал твоим утренним светом –

Мы восходим вдвоем на небесный помост.

Есть еще два стихотворения, которые я хотел бы прочитать.

Я не любил тебя издалека,

Не провожал в слезах пугливым взглядом,

Не оставлял свиданий на пока.

Я счастлив был – я был с тобою рядом.

Мы всё всегда делили на двоих,

И ложь не знала, как найти дорогу.

И не было предательств никаких,

Мы тратили друг друга, и помногу.

Я предан был, и ты была моя,

Мы были неразлучны в связке кровной.

Я был орел, а ты была змея,

Поэтому была немногословной.

И вот уже десятки лет и зим

Я говорю с тобою безотрывно.

И я не буду никогда другим –

И ты в ответ молчишь ультимативно.

– Хочу сказать, что лирика личного свойства Вам удается ничуть не хуже того, что Вы пишете о трагической жизни.

– Я хотел бы закончить на веселой ноте. Эпиграфом к одному из стихов были строки Пастернака: «Любить иных – тяжелый крест, а ты прекрасна без извилин…»

Чего мне ждать? Ведь ты девчонка,

Хоть, словно женщина, мудра.

Все наши встречи – удаленка,

Мир изменить пришла пора.

И осознать, что мы в ответе

За все, чем так полны сердца.

Мы погибаем в Интернете,

А мне бы с твоего лица

Сдувать волшебные звездинки,

Ловить смущенье юных губ,

Стихи, что помню без запинки,

Читать, как вечный жизнелюб.

Который и не верил даже,

Что чувства в зрелости нежны.

Но витязь из небесной стражи

В реальность обращает сны.

– Александр Владимирович, спасибо большое, что Вы пришли к нам в студию, рассказали о своем творчестве, о том, что сегодня представляет большая поэзия, и почитали свои стихи. Желаем Вам творческого вдохновения, новых книг и долгих лет жизни!

Ведущий Константин Ковалев-Случевский