Благая часть. 1 марта 2026

– Сегодня – Торжество православия, явленное через Его Церковь, которая сохраняет этот мир от тления, от разрушения и дает ему жизнь. Так уж устроено наше бытие, что этот мир существует ради того, что в людях присутствует благодать Божия, и они через Церковь соединяются с Самим Богом. Церковь – это тело Христово, в котором каждый из нас является членом этого тела. Каждый является клеточкой этого большого живого организма. И если эти клеточки напитываются Телом и Кровью Господа Иисуса Христа, они дают жизнь всему организму. Так будут существовать Церковь и мир, который одухотворяется ее присутствием.

Сегодня во всех кафедральных соборах будет потрясающей красоты богослужение, которое называется «Чин Торжества православия». Я продолжаю вас знакомить с моей любимой книгой Василия Никифорова-Волгина «Дорожный посох». И вот рассказ «Торжество православия».

Отец загадал мне мудреную загадку: «Стоит мост на семь верст. У конца моста стоит яблоня; она пустила цвет на весь Божий Свет». Слова мне понравились, а разгадать не мог. Оказалось, что это семинедельный Великий пост и Пасха.

Первая неделя поста шла к исходу. В субботу Церковь вспоминала чудо великомученика Феодора Тирона. В этот день в церкви давали медовый рис с изюмом. Он так мне понравился, что я вместо одной ложечки съел пять, и дьякон, державший блюдо, сказал мне:

– Не многовато ли будет?

Я поперхнулся от смущения и закашлялся. В эти богоспасаемые дни (так еще называли пост) я часто подходил к численнику и считал листики: много ли дней осталось до Пасхи? Перелистал их лишь до Великой Субботы, а дальше уж не заглядывал – не грешно ли смотреть на Пасху раньше срока? Отец, сидя за верстаком, пел великопостные слова:

Возсия, благодать Твоя Господи,

возсия просвещение душ наших;

отложим дела тьмы, и облечемся во оружие света:

яко да преплывше поста великую пучину…

Все чаще и чаще заставляли меня читать по вечерам «Сокровище духовное от мира собираемое» святителя Тихона Задонского. Я выучил наизусть вступительные слова к этой книге и любовался ими как бисерным кошелечком, вышитым в женском монастыре и подаренным мне матерью в день Ангела:

«Как купец от различных стран собирает различные товары, и в дом свой привозит, и сокрывает их, так христианину можно от мира сего собирать душеполезные мысли, и слагать их в клети сердца своего, и теми душу свою созидать».

Наш город ожидал два больших события: приезда архиерея со знаменитым протодьяконом и чин провозглашения анафемы отступникам веры. Про анафему мне рассказывали, что в старое время она провозглашалась Гришке Отрепьеву, Стеньке Разину, Пугачеву, Мазепе, и в этот день старухи-невразумихи поздравляли друг дружку по выходе из церкви: «С проклятьицем, матушка!» При слове «анафема» мне почему-то представлялись большие гулкие камни, падающие с высоких гор в дымную бездну.

День этот был мглистым, надутым снегом и ветром, готовый рассыпаться тяжкой свинцовой вьюгой. Хотя и объяснял мне Яков, что анафему не надо понимать как проклятие, я все же стоял в церкви со страхом. Из алтаря вышло духовенство для встречи епископа. Я насчитал двенадцать священников и четырех дьяконов. Шествие замыкал высокий, дородный протодьякон с широким медным лбом, с рыжими кудрями по самые плечи. Он плыл по собору как большая туча по небу, вьюжно шумя синим своим стихарем, опоясанным серебряным двойным орарем. Крепкая медная рука с литыми длинными пальцами держала кадило.

Про этого протодьякона ходила молва, что был он когда-то бурлаком на Волге, и однажды, тяня бичеву, запел песню на все волжское поволье. Услыхал эту песню проезжавший мимо московский митрополит. Диву он дался, услыхав голос такой редкостной силы. Владыка повелел позвать к себе певца. С этого и началось. Бурлак стал протодьяконом.

На колокольне затрезвонили «во вся тяжкая» колокола. К собору подкатила карета, из которой вышел сановитый монах в собольей шубе, опираясь на черный высокий посох. Лицо монаха властное, смурое, как у древних ассирийских царей, которых я видел в книжке. В это время загрохотал как бы великий гром. Все перекрестились и восколебались, со страхом взглянув на медного протодьякона. Он начал возглашать:

– Достойно есть, яко воистину…

К его возгласу присоединился хор, запев волнообразное архиерейское «входное».

Это была первая торжественная служба, которую я видел, и мне было радостно, что наше православие такое могучее и просторное. Недаром сегодняшний день назывался по церковному «Торжеством Православия». Епископа облачали в редкостные ризы посредине церкви на бархатном красном возвышении, и в это время пели запомнившиеся мне слова:

– Да возрадуется душа твоя о Господе!..

Все это было мне в диковинку, и Гришка несколько раз говорил мне:

– Закрой рот! Стоишь как ворона!

Я смотрел на «золотое шествие» духовенства из алтаря на середину церкви при пении «Блажени нищие духом»; на выход епископа со свечами, провозгласившего над народом моление «Призри с небеси, Боже» и осенившего всех нас огнем. А в это время три отрока в стихарях пели: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас»…

Мне не стоялось спокойно, я вертелся по сторонам и весь как бы горел от восхищения. Генерал положил мне руку на голову и вежливо сказал:

– Успокойся, милый, успокойся!

Начался чин анафематствования. На середину церкви вынесли большие темные иконы Спасителя и Божьей Матери. Епископ прочитал Евангелие о заблудшей овце, и провозглашали ектению о возвращении всех отпавших в объятия Отца Небесного. В окна собора била вьюга. Все люди стояли потемневшие, с опущенными головами, похожими на землю в ожидании бури. После молитвы о просвещении светом всех помраченных и отчаявшихся, на особую деревянную восходницу поднялся протодьякон и положил тяжелые металлические руки на высокий черный аналой. Он молча и грозно оглядел всех предстоящих, высоко поднял златовласую голову, перекрестился широким взмахом и всею силою своего широкого голоса запел прокимен:

– Кто Бог велий, яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса!

Как бы объятый огнем и бурею, протодьякон бросал с высоты восходницы огненосное, страшное слово: ан-на-фе-ма!

И опять мне представилась гора, с которой падали тяжелые черные камни в дымную бездну. Все отлучаемые от Церкви были этими падающими камнями. Вслед им, с высоты горы, Церковь пела трижды велико-скорбное и как бы рыдающее:

– Анафема, анафема, анафема!

Церковь жалела отлучаемых. В этот мглистый вьюжный день вся земля, казалось, звучала протодьяконской медью:

– Отрицающим бытие Божие – анафема! Дерзающим глаголати яко Сын Божий не единосущен Отцу и не бысть Бог – анафема! Не приемлющим благодати искупления – анафема!..

В этот день мать плакала:

– Жалко их… Господи!..

Вот такая история была прожита мальчиком Васей. Приглашаем и вас, дорогие зрители, в свои кафедральные соборы, чтобы прожить этот удивительно торжественный и скорбный момент. Помогай нам всем Господь!