Благая часть. 25 февраля 2026

– Сегодня празднование в честь Иверской иконы Божией Матери. Этот образ был явлен много веков назад на Святом Афоне напротив Иверского монастыря. За два века до этого (в период иконоборчества) икона была отправлена из Византии. Одна благочестивая женщина со своим сыном, желая сохранить эту святыню от поругания, ночью принесла ее на берег. И икона, как живая, пошла по волнам. В течение двух веков судьба ее была неизвестна, а потом она была обретена одним из подвижников Иверского монастыря и с этого момента получила наименование Иверской. Отличительная черта этого образа: у Богородицы на правой ланите есть рубец или рана, из которой сочится кровь.

Сегодня первый день, когда мы в этом году совершаем литургию Преждеосвященных Даров. Когда мы едем с внуком в машине, он иногда просит: «Деда, включи мне сказку». Чтобы было и полезно, и интересно, я периодически ставлю рассказы моего любимого писателя Василия Никифорова-Волгина, который пишет о своем детстве. У него есть рассказ «Преждеосвященная». Я сейчас его прочитаю, чтобы немного настроиться на эту замечательную службу.

После долгого чтения часов с коленопреклоненными молитвами на клиросе горько-горько запели: «Во царствии Твоем помяни нас, Господи, егда приидеши во царствии Твоем».

Литургия с таким величавым и таинственным наименованием «Преждеосвященная» началась не так, как всегда… Алтарь и амвон в ярком сиянии мартовского солнца. По календарю завтра наступает весна, и я, как молитву, тихо шепчу раздельно и радостно: ве-с-н-а! Подошел к амвону. Опустил руки в солнечные лучи и, склонив набок голову, смотрел, как по руке бегали «зайчики». Я старался покрыть их шапкой, чтобы поймать, а они не давались. Проходивший церковный сторож ударил меня по руке и сказал: «Не балуй». Я сконфузился и стал креститься.

После чтения первой паремии открылись царские врата. Все встали на колени, и лица богомольцев наклонились к самому полу. В неслышную тишину вошел священник с зажженной свечой и кадилом. Он крестообразно осенил коленопреклоненных святым огнем и сказал:

– «Премудрость, прости! Свет Христов просвещает всех».

Ко мне подошел приятель Витька и тихо шепнул:

– Сейчас Колька петь будет… Слушай! Вот где здорово!

Колька живет на нашем дворе. Ему только девять лет, и он уже поет в хоре. Все его хвалят, и мы, ребятишки, хоть и завидуем ему, но относимся с почтением.

И вот вышли на амвон три мальчика, и среди них Колька. Все они в голубых ризах с золотыми крестами и так напомнили трех отроков-мучеников, идущих в печь огненную на страдание во имя Господа. В церкви стало тихо-тихо, и только в алтаре серебристо колебалось кадило в руке батюшки. Три мальчика чистыми, хрустально-ломкими голосами запели:

– «Да исправится молитва моя… Яко кадило пред Тобою… Вонми гласу моления моего»…

Колькин голос, как птица, взлетает все выше и выше и вот-вот упадет, как талая льдинка с высоты, и разобьется на мелкие хрусталинки. Я слушаю его и думаю: «Хорошо бы и мне поступить в певчие! Наденут на меня тоже нарядную ризу и заставят петь… Я выйду на середину церкви, и батюшка будет кадить мне, и все будут смотреть на меня и думать: “Ай да Вася! Ай да молодец!” И отцу с матерью будет приятно, что у них такой умный сын»…

Они поют, а батюшка звенит кадилом сперва у престола, а потом у жертвенника, и вся церковь от кадильного дыма словно в облаках. Витька – первый баловник у нас на дворе, и тот присмирел. С разинутым ртом он смотрит на голубых мальчиков, и в волосах его шевелится солнечный луч. Я обратил на это внимание и сказал ему:

– У тебя золотой волос!

Витька не расслышал и ответил:

– Да, у меня не плохой голос, но только сиплый маленько, а то я бы спел!

К нам подошла старушка и сказала:

– Тише вы, баловники!

Во время Великого входа вместо всегдашней «Херувимской» пели:

«Ныне силы небесныя с нами невидимо служат, се бо входит Царь Славы, се жертва тайная совершена дориносится». Тихо-тихо, при самой беззвучной тишине батюшка перенес Святые Дары с жертвенника на престол, и при этом шествии все стояли на коленях лицом вниз, даже и певчие. А когда Святые Дары были перенесены, то запели хорошо и трогательно: «Верою и любовию приступим, да причастницы жизни вечныя будем». По закрытии царских врат задернули алтарную завесу только до середины, и нам с Витькой это показалось особенно необычным.

Витька мне шепнул:

– Иди, скажи сторожу, что занавеска не задернулась!..

Я послушался Витьку и подошел к сторожу, снимавшему огарки с подсвечника.

– Дядя Максим, гляди, занавеска-то не так…

Сторож посмотрел на меня из-под косматых бровей и сердито буркнул:

– Тебя забыли спросить! Так полагается…

По окончании литургии Витька уговорил меня пойти в рощу:

– Подснежников там – страсть! – взвизгнул он.

Роща была за городом, около реки. Мы пошли по душистому предвесеннему ветру, по сверкающим лужам и золотой от солнца грязи и громко, вразлад пели только что отзвучавшую в церкви молитву: «Да исправится молитва моя», – и чуть не переругались из-за того, чей голос лучше. А когда в роще, которая гудела по-особенному, по-весеннему, напали на тихие голубинки подснежников, то почему-то обнялись друг с другом и стали смеяться и кричать на всю рощу… А что кричали, для чего кричали – мы не знали. Затем шли домой с букетиком подснежников и мечтали о том, как хорошо поступить в церковный хор, надеть на себя голубую ризу и петь: «Да исправится молитва моя».

Всем желаю это пережить. Помогай нам всем Господь!