Беседы с батюшкой. Протоиерей Михаил Самохин. 26 ноября 2025

В гостях – протоиерей Михаил Самохин, пресс-секретарь Пятигорской и Черкесской епархии, настоятель Ольгинского храма города Железноводска.

– Отец Михаил, Вы профессиональный журналист.

– Если можно так сказать. Наверное, бывший журналист.

– Бывших же не бывает.

– В какой-то степени – да. Потому что и сейчас, будучи пресс-секретарем, я все равно с коллегами работаю, общаюсь, мы обсуждаем общие темы, встречаемся на каких-то общецерковных фестивалях. Журналистика меня не бросает.

– Стремительно все развивается и технически, и в смысле подхода к обработке и передаче информации. Но те времена, когда Вы пришли в журналистику и учились у мэтров, – золотые времена. Может быть, поделитесь какими-то историями и чем-то, что помнится до сих пор и что пригождается?

– Я попал в журналистское сообщество в уникальное время, когда как раз начиналась перестройка способов общения со зрителями, слушателями, читателями. Люди начали искать, когда, как и что говорить. Я начинал на газетной полосе, когда еще были линотипы, строкомеры, макетная бумага. Я даже помню, что такое гранки, как их вычитывают и какие там корявые значки расставляются, чтобы все было хорошо на газетной полосе. Помню, когда были еще не «Новости», а «Последние известия», и они утверждались в ЛИТО. И были большие бобинные горизонтальные магнитофоны, специально для радио, на скорости 38.1 они воспроизводили и записывали звук. Начиналось все оттуда.

Но мне уже доводилось переводить газету с линотипа на цифровой набор и цифровую пленочную печать офсетную. Мне доводилось видеть, как переходит радио с ручных технологий, ручного монтажа звука на компьютерный звук. Мне доводилось видеть, как телевидение с КТ-178 и огромных ПТС меняется в современные форматы. А буквально час назад я размещал новость в Telegram-канале, потому что сейчас это основной канал информации.

Самый ценный навык, который я получил от мэтров, – умение быть гибким, оставаясь профессионалом. То есть умение, сохраняя профессиональный стандарт работы с информацией, менять формы, среды, сферы подачи информации таким образом, чтобы оставаться профессионалом. Это сложно, трудно. Трудно, когда ищешь форму, не потерять содержание. У мэтров, которые обучали меня профессии, это получалось. Я им очень благодарен, это очень профессиональные люди. Это и Сагид Гочияев, многолетний сотрудник ТАСС, который учил меня писать замечательные новостные тассовки. Это и Светлана Щербакова, радиоредактор, выпускница журфака МГУ, которая на практике учила меня радиоформатам: современным, классическим, разным. Это многие люди, не всех сейчас припомню. Но это люди, которые показали, что можно быть живыми, гибкими, настоящими, искренними, честными и в то же время оставаться крепкими профессионалами.

– Один из постулатов журналиста – необходимость проверять информацию, прежде чем выдавать ее…

– Есть красивое слово «фактчекинг». Правило трех источников (хотя бы двух, но лучше трех)...

– В скоростных форматах выдачи информации, когда идет соревнование, кто первый, кто второй, кто у кого перепечатал, – не до этого. И мы сталкиваемся с такими «утками», такими «клюквами»...

– И еще больше будем сталкиваться. Как-то в замечательном интервью мы разговаривали на эту же тему, я сказал и повторю сейчас, что тем ценнее будет вручную отобранная, профессионально человеком подготовленная информация, за которую он несет ответственность. Мы говорили об искусственном интеллекте и его будущем в журналистике. Тем ценнее будет качественная информация, за которую человек отвечает.

То, что мы сейчас вступаем в соревнование, гонку скорости в ущерб качеству, – это скоро прекратится. Уже сейчас я предпочитаю читать тексты, за которые даже готов немного заплатить (насколько в силах), в которых не просто какая-то информация, а осмысление этой информации, авторская подача, человеческий взгляд на эту информацию, что важнее и интереснее, чем сама информация как таковая.

Вы правы, «клюквы» полно. Она не всегда спелая, не всегда вкусная, бывает очень кислая, противная, с плесенью, совершенно несъедобная. Даже когда «клюкву» готовят, не стараются. Это плохо. Эта гонка за количеством, за скоростью заставляет читателя сомневаться во всем.

Расскажу историю. Мне в жизни довелось столкнуться с дипфейком: я увидел на видео себя, своим голосом произносящего то, чего я вообще никогда в жизни не говорил. Но это был я. Я знал, откуда эти кадры, откуда это видео, помнил, что я тогда говорил, и это были совершенно другие фразы. Но человек на экране моим голосом говорил совершенно другие вещи. То есть дипфейк коснулся даже такого простого человека, как я.

Представьте себе, что будет в скором времени. Каждый из нас может через какое-то время получить в каком-нибудь мессенджере вот такой дипфейк, в котором вы будете вытворять совершенно не весть что. И попробуй докажи, что ты не верблюд.

– И мы подходим к вопросам духовным. Тот же фактчекинг, то есть проверка фактов, просто необходим, когда мы узнаем о ком-то нечто негативное. Мы должны эту информацию либо пропустить мимо ушей, либо (если это напрямую нас касается) перепроверить, чем понести ее дальше по свету.

– Главное орудие желтых новостей в том, что эта информация не просто негативная, она еще и очень мощно эмоционально заряженная. Мы знаем, что любой негатив в несколько раз более эмоционально окрашен, чем позитив. Проще выдать негативную новость – и эмоциональная реакция последует сразу. Опытные специалисты, которые делают подобные ложные новости, прекрасно об этом знают и используют это как оружие. Есть такой английский термин «вепонизация»: превращение чего-либо в оружие, скажем так. В оружие можно превратить валюту, экономику, информацию.

Когда информацию намеренно эмоционально окрашивают, намеренно делают ее максимально задевающей наши чувства, это делается умышленно, специально, чтобы отключить то, о чем Вы сказали: отключить возможность пропустить мимо ушей, отключить возможность проверки, отключить возможность подумать. «Стоп, а я уверен в том, что сейчас прочитал?»

Задача – создать такую эмоцию, чтобы человек сказал: «Ах, ну надо ж, как оно!..» – и тут же начал в каком-то порыве гневных, негативных эмоций что-то строчить, снимать или говорить. Задача стоит такая, и она вполне профессионально, грамотно и целенаправленно реализуется.

– Христианин помнит, что за каждое праздное слово мы дадим ответ, за все гнилые слова, за клевету, вольную или невольную. Что делает христианин, когда видит или слышит нечто негативное о ком-то? Какой алгоритм действий в идеале?

– Сразу уточним, что это будет в идеале. Алгоритм действий – помолиться. Если успел помолиться до того, как тебя захлестнула буря эмоций, то это идеально. Сказать: «Господи, помоги понять, что происходит». И Господь поможет. Но весь расчет на то, что не успеешь, что тебя сразу захлестнет волна эмоций. Но даже в волне эмоций (как в любимой нашим владыкой евангельской истории об утопающем апостоле Петре в бурном Генисаретском озере), даже в этой ситуации нужно взмолиться, сказать: «Господи, я понимаю, что у меня сейчас все взорвется внутри, но помоги мне понять, что же на самом деле происходит, почему я в таком немирном состоянии духа нахожусь».

Из любого состояния собственного духа, из любой ситуации можно и нужно молиться. Особенно когда наши коллеги-журналисты находятся в горячей точке, или снимают какую-то ЧС, или работают с какими-то сложными политическими историями, еще больше нужно молиться, еще важнее успеть вспомнить о том, что есть Господь, к Которому лучше прибегать не в последнюю очередь, а в первую.

– Уцепиться за ризу Христа…

– Да. Потому что по-другому никак. Против нас действуют грамотные, опытные, профессиональные специалисты по раскачке, раскрутке. Как правило, эти люди имеют большой опыт в своей работе, и их профессионализму можно позавидовать. Но мы тоже понимаем, что происходит, и мы не первый год это видим. И надо руками и ногами цепляться за Христа, за Матерь Божию, за святых угодников Божиих и говорить: «Господи, помоги». Недаром апостол Павел – покровитель православных медийщиков. Апостолу Павлу тоже можно взмолиться: «Святой апостоле Павле, помоги». А как по-другому?

– А Нестор Летописец?

– Это скорее покровитель историков. Я своих коллег-историков поздравлял в Telegram-канале с днем преподобного Нестора Летописца. Если говорить журналистскими терминами, то были раньше политические обозреватели. Вот Нестор Летописец – это, скорее, политический обозреватель. Его трудно заподозрить в полной беспристрастности, но все же он говорит постфактум. Он излагает не просто какую-то новость, а дает претендующую на логичность и обоснованность аналитику.

– А почему именно апостол Павел?

– Апостол Павел был тем человеком, который в своих письмах, в своих обращениях к общинам, конкретным людям реагировал на конкретные события жизни общины. Он приветствует и пишет: я вам посылаю такого-то с таким-то поручением, с таким-то благословением; у вас там то-то и то-то происходит, сделайте вот так и вот так; знаю, у вас такие-то проблемы, надо поступить так-то. Простите за такую дерзость, но в чем-то он действует иногда сродни современному журналисту, в том смысле, что он отражает новость, на нее реагирует и дает свою точку зрения на нее. Разница только в том, что журналист – не святой и иногда бывает грешный. Это я о себе в первую очередь, пусть коллеги не принимают это на свой счет.

– Если кто-то считает себя святым журналистом?.. 

– Святые – это же не только те, кто в календаре записан. Святые – это те, без которых и город не стоит.

– Да, но сами о себе святые так не думали.

– Слава Богу! Я думаю, что и среди журналистов могут потом неожиданно оказаться святые. Только узнаем мы об этом, скорее всего, на Страшном Суде.

– Мы заговорили про Telegram-канал, очень интересно он у Вас называется – «Поп и кот».

– Да. Когда-то, в пику распространенным католическим календарям, наше православное сообщество с добрым юмором и иронией выпустило календарь на 12 месяцев, где были наши священники с котами. Этот календарь так и назывался – «Поп и кот». Мне этот календарь ужасно понравился, но он вышел, по-моему, один раз. Замечательные батюшки, прекрасные коты. Я подумал, у меня же канал неофициальный. Официальный канал есть отдельный, хороший благодаря нашим батюшкам, и можно всем рассказывать, как они трудятся. А есть неофициальный, который позволяет просто поделиться тем, что происходит в приходской жизни (хотя у прихода тоже есть свой канал), отчасти в личной жизни или в жизни твоего кота.

– То есть на тот момент кот уже был?

– Конечно. Как бы я мог своим читателям предложить фейковую информацию? Кот был. Коту уже 10 лет, он солидный, взрослый, уже старше меня, если переводить на человеческий возраст. Я с ужасом думаю, переживет ли мой Telegram-канал Бэрримора и что делать, когда Бэрримор нас покинет. А это когда-нибудь произойдет. Но пока, слава Богу, Господь сохраняет…

– Имя у кота удивительное – Бэрримор.

– Он же настоящий британец. Зоопсихологи говорят, что котам приятно, когда некое подобие мурчания у них есть в имени. У него бывают дни, когда он больше кот: он ласков, мил, желает всячески, чтобы его почесали и погладили. А бывают дни, когда он британец: проявляет самостоятельность, независимость, категорически не желает, чтобы нарушали его личное пространство. У него есть такая внутренняя дихотомия. И мы смотрим с утра по его поведению, кто он сегодня: больше британец или больше кот?

– Домашнее животное как-то помогает?

– Очень. Особенно детям. У нас в семье всего двое деток, но мы смогли убедиться, что домашнее животное для ребенка – это идеальный ближний. Это тот, о ком ребенок может позаботиться и на ком может научиться заботиться о близких. Это самый лучший тренажер. Это живое существо, которое от тебя зависит, к тебе расположено и ждет ответа на свое благорасположение. И это не только такие взаимоотношения, когда нужно убрать лоток, насыпать корм в миску и дать воды. Нет. Несмотря на то что это не вполне полноценные социальные отношения, это все-таки опыт заботы. Опыт заботы важен не только детям, но и взрослым.

Еще важен опыт (особенно это касается, наверное, собачников) бескорыстной, беззаветной любви со стороны животного в отношении человека. Если можно сравнить, то, наверное, мы должны так любить Бога, как собаки любят нас. Но у нас не всегда получается. Мы больше похожи на котов в отношениях с Богом, мы пытаемся как-то приспособиться поудобнее…

– …что-то выгадать.

– Да. А собачки не пытаются ничего выгадать из отношений с человеком, они беззаветно любят. Нам, конечно, далеко и до тех, и до других, по правде сказать. Но это дает нам некий образ, некий новый опыт. Из личного опыта, опыта друзей и знакомых могу сказать, что в тех семьях, где есть дети, домашние животные – это всегда возможность чему-то научиться.

– Вы сказали о людях, которые обучали Вас в профессии...

– Я не всех назвал, конечно.

– Я готовилась к программе, читала интервью. Прочла о священнике, который обучал Вас, когда Вы пришли в Церковь служить.

– Таковых было двое. Один – мой родной тесть (Царство ему Небесное), папа моей супруги, очень многоопытный священник был к тому времени. Он только на последнем своем приходе чуть больше двух десятков лет прослужил и больше трех десятков лет к тому времени уже прослужил в Церкви. Второй священник – мой первый настоятель, который жив до сих пор. Он давно овдовел и стал архимандритом. Он 1930 года рождения, примерно в 1957 году его рукоположили. В 1947 году он был келейником наместника Троице-Сергиевой лавры. Сам он учился служить у будущего митрополита Рижского Леонида (Полякова), когда тот был еще настоятелем Богоявленского Елоховского собора в Москве. То есть там глубокая и серьезная школа. Очень многие его однокурсники стали иерархами Русской Церкви. Например, митрополит Нижегородский Николай (это его однокурсник по семинарии). Так вот, этот священник – Лев (Ахидов) до сих пор жив, в прошлом году попросился за штат.

Вот два священника. Один – благочинный, службист (ежедневное богослужение в храме), очень хороший уставщик, администратор серьезный. Второй – больше склонен к духовничеству, у него всегда было много духовных чад, он любил с людьми общаться, исповедовать, разговаривать, всегда с любовью относился к людям. И на эту любовь люди, конечно, отвечали.

Эти два замечательных священника сумели сделать главное для молодого священника дело – они сумели приземлить меня от возможного возношения. Бывает, благодать ударяет в голову, и человек начинает возноситься. Особенно эта проблема бывает у молодых батюшек, они чувствуют преисполненность благодатью Божией и думают, что это как-то зависит от их личных добродетельных качеств…

– У меня ощущение, что они не дернули Вас за рясу, а обняли.

– Они настолько мягко меня обняли, что я даже не посмел рыпнуться ни в какую сторону. Они дали бесценный опыт именно церковной жизни, причем церковной жизни в непрерывной церковной традиции. В семье моей матушки пять поколений священников. Кто-то из ее предков служил в Петербурге во времена Иоанна Кронштадтского; кто-то еще раньше служил. Один из священников в 30-е годы XX века был сослан в Красноярск и погиб. Он не канонизирован, тем не менее пострадал за веру Христову. Это еще и опыт непрерывной церковной традиции. А это важно. Я-то пришел из мира, из неверующей среды, скажем так, и произошло соприкосновение с традицией церковной жизни. Соприкосновение не только с внешними уставами, не только с какими-то книгами, когда ты узнаешь что-то через букву, через книгу, а с живой традицией, с живой Церковью в глазах, душах, сердцах, умах людей. Это очень важно. Это формирует священника, мне кажется, наилучшим образом.

Я сейчас преподаю Ветхий Завет. Недавно, обновляя для себя какие-то данные, с интересом вспомнил, что была большая битва пророков против того, чтобы записывать их книги. Они считали, что вне традиции толкования записывать Священное Писание вообще нельзя. Если кто-то получит знание через букву в обход толкования, в обход традиции, это нанесет непоправимый ущерб отношениям Бога с человеком и человека с Богом и послужит неисчислимым бедам. То есть были целые битвы против того, чтобы Ветхий Завет как таковой записывать. Надо сказать, эти битвы длились долго, столетиями: с VI–VII веков до Рождества Христова вплоть до Ездры. Были сложности с записью. Были люди, которые говорили: «Нет, только устная традиция, только от учителя к ученику, только так».

Я отчасти понимаю почему. Вне живой церковной традиции, вне вот этого учительского и ученического хотя бы краткого, хотя бы совсем небольшого общения мы рискуем просто превратиться во что-то схоластическое, оторванное от жизни, от любви, традиции, а через традицию – оторванными от самого важного: от Церкви, от Бога. Это риск.

– То есть это передача через опыт, через любовь, личный пример.

– Христа ведь невозможно доказать, Его можно только явить. Равно как и любви, умению любить ближнего невозможно научить по книжкам. Эту любовь нужно тоже явить. Эту любовь нужно увидеть в глазах другого человека. Она бывает разная: строгая, добрая, милосердная, переменчивая в зависимости от жизненных обстоятельств. Но ее нужно увидеть, эту любовь. Чтобы исполнить заповедь о любви к Богу и любви к ближнему, нужно увидеть, как кто-то другой ее исполняет, как это делается.

В этом смысле для меня, например, опыт работы с владыкой Феофилактом – это громадная школа. В следующем году будет 10 лет, как я рядом с ним работаю. Для меня это огромная школа, потому что я вижу, как мой современник, архипастырь Церкви, живет, молится, трудится и работает, в том числе в самых современных медийных форматах. И как это не мешает ему быть христианином, а, наоборот, наверное, помогает. В общем, это тоже опыт.

И у каждого из нас есть такие учителя в жизни. Наши зрители тоже могут вспомнить тех людей, благодаря которым они увидели Христа в глазах, в душах, в сердцах, в умах людей. Благодаря которым они поняли, как вообще возможно быть христианином. У каждого из нас есть такие люди. Слава Богу, и у меня такие люди тоже были. И я очень этим людям благодарен. Без этого человеческого примера очень тяжело. Мне кажется, вообще невозможно.

– В такой беседе, как та, которая у нас с вами сейчас сложилась, можно получить ответы на многие вопросы. Вы говорите о том, как передается любовь ко Христу, как можно научить чему-то доброму, об отношении к животным, об отношении к информации, о негативной информации, об ответственности за слова, и это все, мне кажется, очень полезно. Я просто обращаю внимание наших зрителей на то, что зерна рассыпаны, просто надо их собирать.

– Возможно, будет удобно сформулировать ситуацию в какой-то конкретной форме, потому что мы гораздо лучше узнаем готовые ситуации, чем собираем разрозненные.

– Тогда мы попадаем в ту область риска, о которой предупреждали пророки. Вот рецепт дан, но есть нюансы, которых мы не знаем. И человек услышал, применил, а что-то не работает.

– Нюансы есть у каждой хозяйки. Рецептов борща ограниченное количество, пусть их даже два десятка, но у каждой хозяйки он все равно свой. Тем более это касается отношений с Богом и духовной жизни.

– Отец Михаил, спасибо за то, что Вы заговорили о пророках. Очень хочу услышать ответ на вопрос: кто из них Вам больше всего нравится, близок? Может быть, есть какая-то история, которая особенно вдохновляет?

– Мне интересны все пророки. Это крайне необычные личности. Некоторые из них были очень неприятными в личном общении, цари и царицы их не очень жаловали, и простым людям приходилось с ними непросто. Но если говорить об известных пророках, которых знают все наши зрители, то это два пророка: Елисей и Даниил, которых можно назвать пророками благоразумия.

Елисей – это ученик, тот, кто следует традиции, кто воспринимает благодать методом преемственности от своего учителя и кто сам своим последователям завещает быть в этой церковной традиции. Для нас традиция сейчас очень важна. Все желающие спасти Церковь почему-то думают, что нужно спасти ее от ее собственной традиции, изменить ее. Это нужно делать с крайней осторожностью. Пример пророка Елисея – это образ почтительного отношения к тому способу успешных взаимоотношений с Богом, который есть, и стремления взять из него все лучшее максимально, насколько это возможно.

Пророк Даниил – это пророк умеренности. С одной стороны, он показывает, что в самых тяжелых обстоятельствах жизни, в отрыве от храма, в отрыве от своего сообщества, живя при дворе языческого царя, в отрыве от каких-то элементарных основ жизни, заповеданных по заповедям Божиим, он ухитряется оставаться верующим. Он ухитряется держаться за те моменты своего богообщения, которые считает важными.

С другой стороны, это большая радость для нас. И в сложных житейских обстоятельствах можно оставаться с Богом. И в нехристианской среде можно оставаться христианином. И даже во враждебной среде можно сохранять самые главные, самые важные для себя внутренние вещи, которые позволяют сохранять связь с Богом.

Пророк Даниил, как мне кажется, в какой-то степени показал, что, не впадая в крайности внешнего проявления, не прибегая к эпатажным, с нашей точки зрения, способам общения с Богом, можно оставаться человеком, который общается с Богом, выполняет волю Божию и свидетельствует о ней. Он толковал сны, потому что такова была воля Божия: явить ее человеку через него. И он исполнял эту волю тогда и так, как было нужно.

Сейчас мы, слава Богу, знаем, что со времен Иосифа Обручника уже каких-то явных сновидений с прямым Божественным указанием, как нам жить и что делать, больше нет. Нет в этом особой необходимости. Но все равно мы понимаем, что пророк Даниил – это тот пророк, который в любых обстоятельствах сумел остаться и благоразумным, и современным.

Говорят, что они пустынники, они в верблюжьих шкурах ходили и кузнечиков ели, куда нам до них…

– Не все.

–  Для меня он близок именно тем, что остается вполне обычным, современным человеком своей эпохи, при этом – пророком, исполнителем воли Божией.

– Мне очень интересен пророк Иона. Там такая божественная педагогика, такие повороты судьбы...

– Но зато там прямота и честность: не хочу и не пойду, не буду... Это бунт человека против Бога, даже пророка, который знает Бога, который слышит Бога, с которым Бог разговаривает. Любой современный человек, наш зритель, скажет: «Если бы Бог со мной разговаривал, я бы слушался». А тут такой пример: Бог с человеком разговаривает, а тот говорит: не хочу.

– «И не пойду, потому что Ты опять всех простишь, я Тебя знаю, Ты Милосердный. Я, значит, им скажу, что они пропадут, а они опять не пропадут».

– «Я окажусь дурачком, а они опять не пропадут».

– А история с тыквой?

– Да, но это же просто маленький пример. Бог показал: если тебе тыкву жалко, которая тебя просто от солнца скрывала, то Мне город многомиллионный как жалко-то…

– Отец Михаил, история пророков, мне кажется, помимо всех этих глубин и высот, еще и о том, насколько любвеобилен и милосерден Господь. Ведь это Он их призывает к неотмщению, к тому, чтобы не жаждать немедленного наказания, чтобы повременить, чтобы лучше пусть не исполнилось пророчество, зато эти люди будут живы, а не наоборот.

– Не всегда Он охлаждает пыл пророков в их служении. Иногда они исполняют Его волю, как, например, Гедеон или Илья. С нашей точки зрения, довольно жестко и непреклонно. Судью Гедеона, несомненно, можно считать боговидцем и пророком. Но он обучает их одному: человеческие эмоции и человеческие мысли не равны замыслу и Промыслу Божию о нас. Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь (Ис. 55, 8).

Иаков и Иоанн говорят: «Мы сейчас этот город благословим». Он говорит: «Вы не знаете, какого вы духа». Этот дух Божий остается до конца неизвестным и непонятным даже апостолам до Пятидесятницы и, естественно, до схождения Духа Святого. Но это дух действительно любви. Да, любовь бывает строгой, иногда жесткой. Но она остается любовью. И это не может нас не радовать и не утешать. Потому что мы понимаем: если к нам по всей строгости, то не дай Бог, мы же по любви хотим, а не по строгости.

– В литургии звучит: Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Бога Отца, и общение Святаго Духа со всеми вами. Аминь (2 Кор. 13, 13). И именно любовь относится к Богу Отцу. Хотя мы как бы привыкли, что касается Ветхого Завета, что там все более строго.

– Нет, Ветхий Завет в другой этике действует. Маленький пример приведу. Когда мы говорим: «Око за око, зуб за зуб», – мы говорим: «ух, какая жестокость».

– Нет, это ограничение как раз.

– Совершенно верно. Они мыслят иначе. Не «голову за око», не «жизнь за зуб», а без экстремизма, излишеств, каких-то чрезмерных всплесков эмоций. Это потому, что мы мыслим из евангельских, новозаветных принципов этики. Мы люди Нового Завета, и мы всегда ими будем оставаться. И для нас, конечно, даже Ветхий Завет жесток. Хотя на фоне тех историй, которые мы сейчас понемногу узнаем из истории Древнего мира об окружающих народах, мы понимаем, что ветхозаветный Израиль – это действительно ограничение в сторону, как бы мы сказали сейчас современным языком, гуманизации. На самом деле это просто очеловечивание человека. Когда человека стараются оставить все же человеком, чтобы он не превращался в дикого зверя, еще и такого беспредельно жестокого, каким настоящий зверь и не бывает.

– Отец Михаил, о жестокости сейчас, наверное, особенно актуально, когда столько жестокости вокруг; мы ее видим в хроникальных свидетельствах, и сейчас это все происходит. Как христианину воспринимать ожесточение? Ведь мы знаем, что по причине умножения беззаконий во многих охладеет любовь. Наверное, это отчасти происходит сейчас. И, конечно, раз Господь так сказал, значит, так тому и быть. Но, наверное, все-таки это наша обязанность – сопротивляться вот этому ожесточению хотя бы внутри себя.

– На самом деле мы не сопротивляемся Промыслу Божиему. Вы правильно сказали: чему быть, того не миновать. Любовь действительно во многих охладеет. Но Господь не говорит, что по причине этого оскудения мы должны свою душу охладить. Это оскудение не должно нас лично коснуться. Мы же не читаем в Писании: вот по этим причинам вас лично должно то-то постигнуть. «Во многих оскудеет», – печально констатирует Господь. Нам бы не оказаться в числе этих многих. Нам бы за своей душой последить и посмотреть, не скудеем ли мы, не ожесточаемся ли в ответ. Действительно, это очень сложно, больно и страшно. И хочется вполне в ветхозаветном духе реагировать, когда видим то, что происходит вокруг.

Очень трудно оставаться христианами в этой ситуации. Но оставаться христианами в этой ситуации значит: прежде всего закончить войну в себе самом. Когда Господь придет (а мы ждем: Ей, гряди, Господи Иисусе! (Откр. 22, 20)), Он не будет воевать с Антихристом. Мы знаем, что тот рассеется от дыхания уст Его. Мы знаем, что войны не будет. Бог наш – не Бог войны, а Бог, Который даже с Антихристом не будет устраивать какую-то битву со спецэффектами. Победа наша – это победа духа. Победа наша – это прежде всего действительно победа любви.

Сопротивление только в одном: чтобы конкретно в моей душе не угасла любовь, не пропала она, никуда не делась. Очень тяжело бывает, очень сложно. Я говорю, наверное, об идеале, чем о реальности для многих из нас. Но по-другому не получится. Каждый за себя прежде всего должен быть ответственным, сохранять в себе любовь. Мы понимаем, что есть целенаправленное действие, целенаправленное желание вызвать какие-то бесчеловечные реакции, вызвать какую-то ответную жестокость, чрезмерную жестокость, чтобы потом раструбить, показать, рассказать: «Посмотрите, вот что творится, что происходит».

Тут же вопрос в том, как подать всю эту историю. И мы видим, что, слава Богу, пока в большинстве случаев (понятно, что исключения есть везде) мы стараемся сохранять в себе человеческий облик. Ведь именно любовь делает человека человеком. Именно любовь вытаскивает нас из болота вот этих эмоций, которые, управляя нами, превращают нас отчасти в животных – когда мы перестаем руководить собственными поступками, собственной жизнью и начинаем следовать за эмоциями, которые сегодня одни, а завтра, благодаря стараниям современных медиа, совершенно другие. Это довольно быстро происходит. Да, тяжело,  сложно, больно, но все-таки нужно стараться сохранять любовь.

И кому-то тут помогает апелляция к тому, что есть духи злобы поднебесной, которые вполне реальны, которые, несомненно, трудятся над тем, чтобы превратить нас в их подобие по проявлениям в этом мире, по внешнему виду. Но, мне кажется, наиболее правильным способом здесь служит не воспоминание о врагах Божиих, а воспоминание о Самом Христе, о том, что ведь и Он, несмотря на жестокость, не ожесточился. И Он, несмотря на то что висел на кресте и умирал мучительной и позорной смертью, не делал ничего, о чем можно было бы громко сказать. 

Ведь христианин – это тот, кто стремится подражать Христу. И вот в этом стремлении, в этой непростой, экстремальной на самом деле задаче нужно на такую же экстремальную историю и смотреть. На Христа на кресте: Он не жесток, не отвечает жестокостью на жестокость, не мстит. Он говорит простую вещь: Отче! прости им, ибо не ведают, что творят (Лк. 23, 34). Вот эти слова Христа – это образ, пример, икона нашей жизни. Если мы христиане, то в этой ситуации нужно думать только об одном: как бы Христос поступил в этой ситуации? И у нас есть ответ. Мы точно знаем, как Он поступил.

Ведущая Светлана Ладина